16:58 

Дело Лео Франка и мюзикл «Парад». Часть первая

Mari Kilkenni
Я ставлю перед собой великие цели. Согласитесь, красиво смотрятся. Пусть стоят
На самом деле про дело Лео Франка написано множество статей и книг, но я всё же решила унять зуд и тоже затронуть эту тему. Пост — не более, чем хронология, пространных анализов здесь нет. Разумеется, это — лишь малая часть, которая, впрочем, обширнее, чем большинство статей, которыми заполнен интернет. Я опустила очень и очень многое, равно как и не упомянула всех свидетелей (их было около трёхсот, и многие говорили одно и то же). Чтобы полностью осветить это событие со всеми подробностями, понадобится не одна тысяча страниц — некоторые заявления занимают с десяток страниц. Но тем не менее. В основном я сверялась с книгой «Дело Франка», которая была издана ещё в 1913 году, когда история не обросла слухами. Также мне помогли кое-какие официальные документы вроде записей показаний и газеты 1913–1915 годов. Список источников:
The Frank Case, Atlanta, GA, 1913
The Argument Of Hugh M. Dorsey, N. CHRISTOPHULOS. Macon, Ga., April 20, 1914
jrbooksonline.com/leo-frank.htm
law2.umkc.edu/faculty/projects/ftrials/frank/frankmain.html
musicalworld.ws
Что касается «Парада», то здесь я занялась очень неблагодарным делом, а именно — пересказом мюзикла. Однако в него я вплела кое-какие интересные факты и замечания о разных интерпретациях, так что, возможно, это всё же будет интересно. Советую сначала послушать «Парад» или хотя бы слушать его по мере чтения — так просто будет лучше. Предупреждаю сразу: во второй части, про мюзикл, будет очень много лично моего мнения, но иначе не получилось, уж извините.

В 1911 году в России судили еврея Менделя Бейлисса, приказчика фабрики, за ритуальное убийство мальчика. Спустя два года его оправдали и выпустили из тюрьмы. Другому еврею, суперинтенданту карандашной фабрики Лео Франку, повезло куда меньше. В 1913 году в Атланте, столице штата Джорджия, была убита тринадцатилетняя Мэри Фэган. Это убийство могло бы затеряться среди других криминальных историй, если бы не громкое судебное расследование и линчевание человека, которого по сей день одни считают убийцей, а другие — невиновным.


Предыстория, 1837–1913
В Атланте евреи обосновались ещё в 1837 году, когда к городу протянулась железная дорога. Некоторые из них тоже имели рабов, многие воевали за Конфедерацию в Гражданской войне, а к бракам между евреями и южанами в городе относились лояльно. К 1880 году здесь проживало около 600 евреев, в основном немецкого происхождения, в 1910 году их число возросло до 4000 (благодаря массовым иммиграциям из Восточной Европы), а к 1913 году еврейская община Атланты была самой крупной на Юге. Уже в начале XX века горожане начали проявлять враждебность по отношению к евреям — они владели крупнейшими магазинами и фабриками, ломбардами и салонами и стали ассоциироваться с ненавистной индустриализацией. К тому же, на евреев сваливали всю вину за экономические проблемы города.
Атланта в 1913
Помимо того, что в штате процветал брюшной тиф и другие болезни (в 1910 году только половина белых детей, живших в Атланте, посещала школу — вторая половина страдала от недоедания, болезней сердца и других проблем со здоровьем), Джорджия в то время была одним из самых бедных штатов. Северяне активно отправились поднимать аграрную экономику Юга, находящуюся в плачевном состоянии ещё со времён Гражданской войны. Мало того, что янки кардинально отличались от южан манерами и даже речью, многие из приехавших северян были евреями, так что отношения между Севером и Югом вновь обострились.

Жившие в бедности белые и негры, пытаясь хоть как-то выжить, становились преступниками. С октября 1912 и по апрель 1913 в Атланте произошло пятнадцать убийств, из которых главный детектив Лэнфорд и его подчинённые не раскрыли ни одного. В городе ходили слухи о местном Джеке Потрошителе, резко поднялся уровень преступности. Меж тем с фабрик — сталелитейных, хлопковых, карандашных, — где от рассвета до заката на износ трудились дети, то и дело приходили жалобы о грубом обращении и домогательствах. Джорджия, по свидетельству местной газеты, была «единственным штатом, позволяющим десятилетним работать по одиннадцать часов в сутки на фабриках и заводах». Работодателей с этих фабрик и заводов многие горожане считали рабовладельцами, а уж если они были евреями, то недовольство американцев не знало границ. Руководителем одной из фабрик был Лео Макс Франк — еврей, янки и богач.

Он родился 17 апреля 1884 года в Куэро, небольшом техасском городке. Его родители были выходцами из Германии: начальник местной почты Рудольф (1844–1922) и домохозяйка Рахиль (1859–1925). 1884 год выдался невероятно жарким, и семья переехала к родственникам в Бруклин, на Андерхилл Авеню, 152.
Лео учился в публичной бруклинской школе, прошёл подготовительные курсы в институте Пратт и затем поступил в Корнелльский университет — один из крупнейших и известнейших американских университетов. Успешно обучаясь инженерному делу, Франк также работал чертёжником в массачусетской компании B.F. Sturtevant, а чуть позже — в Национальной измерительной компании Бруклина.

Франк (слева) с однокашниками из университета

Летом 1905 года, когда до окончания Корнелла оставался год, Мозес Франк (1842–1927), богатый дядя Лео (и вдобавок конфедерат, ветеран войны), взял его с собой в Европу, чтобы познакомить с остальной семьёй. Вернувшись, юноша закончил учёбу в университете, и в 1907 году снова отправился в путешествие — на этот раз в Джорджию. В столице этого штата, Атланте, Мозес Франк руководил Национальной карандашной фабрикой. Две недели молодой человек провёл в городе, «узнавая лучше» культуру Юга, знакомясь с ещё одной частью огромной семьи и обсуждая потенциальную прибыльность фабрики. Это-то и привлекло Лео — до того он сменял работу одну за другой, а в Атланте увидел возможность начать долгожданную успешную карьеру.
Однако в конце 1907 года он вновь отплыл в Германию, где девять месяцев проработал на карандашной фабрике Эберхарда Фабера (его карандаши с успехом продаются и в наши дни). Первого августа Лео вернулся в Америку, ненадолго задержался у родителей, а затем уехал со станции Пенсильвания, что на Манхэттене, на поезде в Атланту, и через два дня был уже на месте. Национальная карандашная компания наняла его 10 августа 1908 года.

Будучи весьма амбициозным малым, Лео начал карьеру как обычный рабочий, постепенно пробираясь на самую верхушку, хотя без покровительства дяди, конечно, не обошлось (к тому же, Лео вложил собственные деньги в фабрику на Форсайт Стрит, которую сам же и открыл). В итоге Франк стал суперинтендантом сразу двух фабрик, руководил финансами, заказами и их отправкой, а также наймом рабочих и своевременной еженедельной оплатой их труда. В среднем он получал $180 в месяц + часть прибыли фабрики.
В 1908 году Лео женился на Люсиль Зелиг (1888–1957). Она происходила из состоятельной семьи, тоже еврейской, разумеется — двумя поколениями ранее именно семья Зелиг основала первую синагогу в Атланте и вообще на Юге США.

Лео и Люсиль в 1909 году

Дела пошли в гору. Будучи тихим и замкнутым человеком, Франк, тем не менее, отлично знал механику и инженерию, был в родстве с влиятельной семьёй Атланты, усердно и успешно работал, избегая расовых и политических споров, и вскоре сам стал одним из ведущих и богатейших горожан. Местная еврейская община, в которой Лео был невероятно популярен, считала его одним из самых многообещающих молодых бизнесменов Атланты, а в 1912 году его избрали председателем местного отделения еврейской организации Бней-Брит — невероятная честь, да ещё и успех для столь молодого человека. К слову, в 1913 году, за несколько недель до убийства, он назначил комиссию «для расследования жалоб на карикатуры на евреев, которые стали слишком часто появляться на сцене». Лео Франк любил оперу и бридж (чуть больше о нём здесь), но большую часть времени проводил на фабрике, где по тринадцать часов шесть дней в неделю работали в основном женщины и дети (из 170 работников большинство составляли девочки и девушки) из бедных семей. Среди них была и Мэри Фэган.

Она родилась первого июня 1899 года в Алабаме, куда семья ненадолго переехала из чудесного городка Мариэтта, что находился в двадцати милях от Атланты и тогда считался её пригородом. Её отец, Джон Фэган, умер от кори в феврале 1899, и мать, Фрэнсис (Фанни), осталась с пятью детьми. Вскоре она вернулась в Мариэтту и 25 февраля 1912 года заново вышла замуж за столяра Джона У. Колмана, доброго человека, но такого же бедного, как и первый муж. Поэтому Мэри, как и множеству других детей, пришлось покинуть школу, чтобы устроиться на работу на Национальной карандашной фабрике. В её обязанности входило надевать стирательные резинки на карандаши, чем она занималась около 55 часов в неделю и получала десять центов в час (сегодня бы это было примерно $2.25, что намного ниже МРОТ). Отчим просил Мэри бросить это занятие и снова пойти учиться, но ей нравилась её работа, и уходить она не пожелала.

Малышка Мэри Энн Фэган (Малышкой её прозвали за невысокий рост — ниже пяти футов) была весёлой, воспитанной, миловидной девочкой с голубыми глазами и ямочками на щеках; она красовалась причёской в стиле актрисы Мэри Пикфорд и регулярно ходила в церковь (даже играла спящую красавицу в церковном спектакле), обожала всех в своей большой семье и дружила с детьми, работающими рядом с ней на фабрике. Словом, ничто не предвещало беды.

21 апреля 1913 она вместе с тремя другими девочками была временно уволена, так как опаздывала очередная поставка металла для оправы стирательных резинок. Фабрика была должна ей $1,20, и Мэри, нарядившись в лилового цвета платье и вплетя ленточки в волосы (как самой младшей, ей разрешали покупать кое-какие мелочи вроде лент или новой сумочки), решила забрать деньги перед тем, как отправиться смотреть парад — была суббота, 26 апреля, традиционный День памяти конфедератов.


Убийство, 26 апреля 1913
Хотя в этот день весь высший свет Атланты был в опере, Лео, как обычно, с десяти утра сидел в своём кабинете на втором этаже фабрики — он решил использовать праздник для того, чтобы разобраться в кое-какой накопившейся работе. Был официальный выходной, здание почти пустовало — лишь двумя этажами выше находилось несколько работников.

Парад 26 апреля 1913 года

Примерно в 11:10 к нему в кабинет зашла стенографистка Хэтти Холл и миссис Уайт, жена работника, что сейчас был на четвёртом этаже. Позже, примерно в 11:45, к Франку пришли две работницы, Эмма Фриман и Коринтия Холл. Эмма забыла пальто на четвёртом этаже, и девушки попросили разрешения подняться наверх. Лео разрешил и попросил сказать Артуру Уайту, что его ждёт жена. Миссис Фриман позвонила из кабинета Франка, а затем девушки ушли.

В 12 часов прозвучал сигнал, возвещающий о том, что работники могут пойти обедать. Стенографистка так и сделала — она покинула кабинет примерно в 12:02, перед этим пообещав Франку скоро вернуться, как он и просил. Вслед за ней ушёл рассыльный, тринадцатилетний Алонзо Манн.

Буквально через пару минут зашла Мэри Фэган и попросила выдать зарплату. Не зная, как её зовут, Лео спросил её номер и, по его же словам, отыскал в специальном ящике конверт с инициалами «М.Ф.» и номером 186. В конверте — Франк это хорошо помнил — было две серебряных монеты номиналом в 50 центов и два серебряных десятицентовика. Получив долгожданные деньги, Мэри дошла до двери, но вдруг остановилась и спросила у Лео, привезли ли металл, на что тот ответил: «Нет» — и девочка ушла. Через несколько минут, как показалось Франку, он услышал женский крик, но проверять ничего не стал и вновь углубился в работу, совершенно забыв про Мэри.

Вскоре его опять отвлекли от расчётов — зашёл Лемми Квинн, начальник металлического цеха. Он шутливо заявил, что Франку не удастся держать его подальше от фабрики, даже несмотря на то, что сегодня праздник. Лео улыбнулся и снова взялся за работу. Уходя, Лемми поинтересовался, приходил ли мистер Шифф, помощник Франка. Нет, ответил тот, Шифф ещё не приходил.

Без четверти час Лео закончил свою работу и позвонил домой, чтобы узнать, когда семья будет обедать. Минола МакНайт, служанка Франков, ответила, что все ждут его, так что суперинтендант собрал бумаги и поднялся наверх, чтобы сказать работникам, что он уходит.
На четвёртом этаже находились Гарри Дэнхем и Артур Уайт с женой. Франк спросил, собираются ли они идти обедать, и заметил, что он закроет фабрику до своего прихода. Миссис Уайт решила уйти, а двое мужчин остались доделывать работу.
Пообедав с женой и тёщей, Франк вернулся на фабрику как раз в то время, когда Уайт и Дэнхем собирались уходить. Артур занял у начальника два доллара, тот прошёл с ними вниз, дождался, пока они уйдут, чтобы запереть дверь, и вновь вернулся к работе.

Так как Лео планировал пойти в 16 часов на бейсбольный матч вместе с шурином, он попросил прийти сторожа Ньюта Ли на час раньше, что тот и сделал. Франк, однако, передумал — разбор документов затянулся, — поэтому он, извинившись, попросил Ньюта прийти в 18 часов. К этому времени Лео, наконец, закончил работу и собрался домой, но в этот момент сторож привёл Джона Ганта, ранее работавшего на фабрике бухгалтером, однако уволенного за воровство и пьянство. Джон пришёл спросить, может ли он забрать ботинки, которые оставил в своём шкафчике. Франк разрешил, но сказал Ньюту Ли на всякий случай проследить за бывшим бухгалтером. Он, по свидетельствам и сторожа, и бухгалтера, нервничал и как будто боялся Ганта.
Примерно в 18:25 Франк пришёл домой.
Карандашная фабрика на Форсайт Стрит
На параде Мэри не оказалось, и к вечеру родители начали волноваться; отчим безуспешно искал её в городе и вернулся домой ни с чем. Чтобы хоть как-то успокоить себя и жену, Колман предположил, что дочь решила переночевать у дедушки. Однако Фанни Фэган так и не заснула.
Вечером Франк несколько раз звонил Ньюту Ли, спрашивая, всё ли в порядке на фабрике. Сторожу это показалось подозрительным — прежде босс никогда не названивал ему посреди ночи. Лео позже утверждал, что хотел узнать, не появился ли на фабрике Джон Гант, однако Ли заверил, что про Джона его не спрашивали.

В три часа ночи Ньют спустился в подвал и с ужасом обнаружил на куче золы мёртвую девочку в почерневшей и окровавленной одежде, с верёвкой, сильно затянутой на шее. Сторож немедленно позвонил Франку, но тот не отвечал в течение десяти минут, и Ли набрал номер полиции, которая прибыла невероятно быстро вместе с молодым репортёром Бриттом Крейгом из Atlanta Constitution (судя по всему, детективы вместе с журналистом сидели в баре неподалёку).

Девочку, очевидно, волокли от лифта по полу. Рядом с телом лежали два листа бумаги (один из них был заказным бланком), на которых было написано, что это сделал «длинный высокий негр». Полицейские предположили, что это написала сама жертва. Работница, которая жила по соседству, опознала Мэри Фэган — они работали рядом. Кусок юбки обвязывал лицо девочки, один глаз почернел от удара, на лбу были небольшие ссадины, под левым коленом краснел порез. Мэри была избита, изнасилована и задушена.

Расследование, часть первая, 27–29 апреля
Полиция, долго не раздумывая, арестовала Ньюта (позже в его доме нашли окровавленную рубашку) и попыталась дозвониться Франку, но он долго не отвечал. Наконец, он ответил, и двое полицейских, сказав, что «случилась трагедия», поехали в дом суперинтенданта.
Им открыла миссис Франк — уже в халате. Джон Блэк, один из офицеров, попросил позвать мистера Франка, но в этот момент хозяин дома пришёл сам. Он сказал, что ему приснилось, будто в четыре утра звонил телефон, и начал засыпать полицейских вопросами, не давая ответить. Хотя он спросил, в чём дело, что именно случилось, ему не сказали — просто попросили сесть в автомобиль. Его голос был «хриплым, дрожащим и нервным». Сам Франк заметно побледнел, теребил воротник и никак не мог завязать галстук. Он заметил, что ещё не завтракал и хотел бы выпить хотя бы чашку кофе, но в этом ему отказали (детективы вообще вели себя весьма недружелюбно и даже резко). Уже в машине Блэк сказал, что в подвале фабрики нашли мёртвую девочку, и поинтересовался, не знает ли Франк Мэри Фэган. Тот ответил, что не знает, и что вообще ему известны имена очень немногих работников. Приехав в морг, Франк стал ещё нервознее. Он едва взглянул на тело и так и не смог к нему подойти.

После этого отправились на фабрику, и Франк сверился со своей записной книгой.
— Да, Мэри Фэган работала здесь, и она приходила вчера, чтобы забрать деньги, — сказал он полиции и добавил: — Я скажу вам, во сколько именно она пришла. Если не ошибаюсь, моя стенографистка ушла примерно в 12 часов, через несколько минут ушёл рассыльный, зашла Мэри, получила свою зарплату и ушла.
Дальнейшие расспросы выявили, что Франк был в кабинете «каждую минуту» с 12:00 и до 12:30.

Помимо Ньюта Ли арестовали ещё и Артура Маллинакса, водителя трамвая (именно на трамвае Мэри ездила на работу). Какой-то свидетель сказал, что в субботу, в 12:30, он видел Артура вместе с Мэри, которая, вероятно, была пьяна или под действием наркотика; кроме того, водитель сам признался, что был влюблён в Мэри с тех пор, как сыграл вместе с ней в церковном спектакле. Оба подозреваемых клялись в своей невиновности.

Утром понедельника, 28 апреля, Франк появился в полицейском участке с двумя адвокатами, Лютером З. Россером и Гербертом Хаасом. Продолжая нервничать, он утверждал, что Ньют Ли и Джон Гант были на фабрике, и что Гант «знал Мэри Фэган очень хорошо». Джона тоже арестовали несколькими часами позже. Он ждал поезда в Мариэтте с набитым чемоданом. Его сестра не видела Джона дома около месяца, но сам Джон уверял, что в день и ночь убийства Мэри был дома.

В то же время на самой фабрике машинист Р.П. Барретт обнаружил кровь, которой в пятницу не было, рядом с машиной в западной части раздевалки на втором этаже (Фэган работала в паре футов от неё). Кроме того, рядом нашли верёвку, похожую на ту, которой задушили Мэри, и тёмные волосы на ручке токарного станка. Появилась теория, согласно которой девочку убили именно у раздевалки, а уже потом перетащили в подвал.

Франк от лица карандашной фабрики обратился за помощью к Пинкертону. Хотя горожане ставили это ему в вину, было известно, что, нанимая детектива, он желал помочь полиции и сказал: «Найдите убийцу, и не важно, кого это затронет». Газета Atlanta Constitution обещала $1000 тому, кто видел Мэри 26 апреля после полудня, а полиция разгоняла толпу, грозившуюся линчевать Ньюта Ли. Сторожа держали лишь для того, чтобы он дал показания — выяснилось, что у него было алиби. Франк внедрил на фабрике особую систему карт, которые отмечали, на каком объекте находится работник. В момент смерти девочки Ньюта в подвале не было.

Покинув участок, Франк отправил телеграмму Адольфу Монтэгу, своему начальнику, в Нью-Йорк: «Вы, возможно, читали в газетах Атланты о том, что в воскресенье утром в подвале фабрики нашли девочку. Полиция рано или поздно разберётся с этим. Скажите дяде, что всё в порядке, если он спросит. У нашей компании всё под контролем».

В это время Франк ещё не был арестован, но «находился под надзором полиции для его собственной безопасности», и «ему не было предъявлено никаких обвинений». Однако всё изменилось, когда Ньют Ли рассказал, что 26 апреля начальник попросил его прийти не в 17 часов, как обычно, а в 16. Когда сторож пришёл, он обнаружил, что, против обыкновения, дверь в кабинет Франка была закрыта. Ли объявил о своём приходе, и начальник «выскочил» к нему, потирая руки, хотя раньше всегда звал к себе. «Такого раньше не было» — утверждал негр.

— Ньют, извиняюсь, что позвал тебя так рано, ты мог бы ещё поспать, — сказал Лео. — Вот что ты сделаешь: пойдёшь в город и там отдохнёшь.
Ли заметил, что он мог бы поспать и в подсобке, но Франк настаивал:
— Тебе надо отдохнуть. Иди в центр, побудь там часа полтора, а потом возвращайся к шести.

Ньют возражать не стал и ушёл. Когда он вернулся, дверь была открыта так же, как он её оставил. Его начальник так и не уходил.
Лео арестовали утром 29 апреля, когда он уже был на работе, и заключили в тюрьме Фултон (см. фото), которую обычно называли башней. Один из полицейских запомнил, что руки Франка дрожали, а сам он был бледен. Он повторил, что Мэри Фэган пришла «между 12:05 и 12:10, возможно, в 12:07, чтобы забрать свой конверт с деньгами».
— Я заплатил ей, и она ушла, — заявил он.

Днём Лео узнал, что его ждёт жена, которую не пускают наверх, в тюремные камеры. Желая оградить Люсиль от «унижения и осуждающих взглядов», как он позже выразился, Франк попросил передать, что он просит её вернуться домой, потому что его скоро выпустят. Однако вскоре детективы Блэк и Скотт объявили журналистам, что в ближайшее время Франк останется в тюрьме. Услышавший это Лео был так шокирован, что не мог стоять без чьей-нибудь помощи.

Ближе к полуночи, когда Франк уже собрался спать, его привели в комнату, где сидели детективы Блэк и Скотт.
— Вы не говорили наедине с Ньютом Ли, — начал один из них. — Вы его начальник, он вас уважает. Попробуйте поговорить с ним. Мы из него ничего не вытащили, может, вы сможете.

Франк охотно согласился, и Блэк продолжил:
— Будьте с ним построже и скажите, чтобы не отмалчивался и рассказал всё, что знает. Скажите, что он заключён, и вы тоже, так что ему лучше всё рассказать, иначе вы оба отправитесь в ад.

Полиция полагала, что Ньют знает гораздо больше, чем он рассказал. Теперь появилась версия, что он молчал, не желая выдавать своего босса, которому был верен, но, как бы детективы ни пытались, они так и не смогли вытащить из негра какое-либо признание.
Лео недолго проговорил с Ньютом Ли, который был прикован наручниками к стулу. Негр утверждал, что, войдя, его начальник, опустив голову, смотрел вниз. Они были одни, и Ли сказал:
— Мистер Франк, мне очень нелегко сидеть в тюрьме за то, о чём я ничего не знаю.
— В этом-то и разница: они заперли меня и приставили охрану, — ответил Лео. Всё это время, по свидетельствам негра, он тяжело дышал, заикался, постоянно ёрзал на стуле и не знал, куда деть свои руки.
— Мистер Франк, — спросил затем Ли, — вы верите, что это я убил девочку?
— Нет, Ньют, я знаю, что это не ты, но я верю, что ты что-то об этом знаешь. И полиция считает, что ты что-то знаешь. Ты здесь, и я тоже, и тебе лучше сказать правду, иначе нас обоих повесят.
— Богом клянусь, я говорю только правду и рассказал всё, что знаю.


Похороны Мэри, 29 апреля, и реакция общественности
В этот же день, 29 апреля, хоронили Мэри Фэган. На похороны пришли десятки тысяч людей — на тот момент это было самое массовое мероприятие. Церковь была забита, а те, кто не смог войти, стояли на улице и смотрели в окна, желая послушать проповедь. Мать Мэри громко рыдала, заглушая пение хора, и, не выдержав, воскликнула:
— У меня отобрали свет моей жизни. Её душа стала светлой и чистой, как и её тело.

— Мы молимся за полицию и детективов города Атланта, — заговорил преподобный Линкос. — Мы молимся о том, чтобы они исполнили свой долг и предали негодяя справедливому суду. Мы молимся о том, чтобы в наших сердцах было не слишком много злобы — мы не жаждем мщения, — но молим, чтобы власти наказали виновного, как того требует закон. Даже это слишком хорошо для прислужника сатаны, что сделал это. О боже, даже сам дьявол не способен на такое.

— Бог проследит за тем, чтобы эту скотину нашли и наказали, как он того заслуживает, — пригрозил Уильям Джексон Фэган, дедушка Мэри. — Надеюсь, с убийцей поступят так же, как он поступил с этим милым и невинным ребёнком. Надеюсь, он страдает от муки и угрызений совести в той же мере, в какой мы страдаем от боли и стыда. Для него недостаточно ни одного наказания. Повешение не искупит преступления, что он совершил, и страдания, что он причинил жертве и её родственникам.

Это событие, разумеется, потрясло город. Не только потому, что это было убийство, но и потому, что убили белую девочку — невероятное оскорбление для южан. То, что Мэри была из обычной бедной семьи, как и большинство горожан, тяжело работала и получала гроши, моментально сделало её героиней. Множество сочувствующих на её могиле поклялись отомстить за смерть девочки. Тогда и появились «Рыцари Мэри Фэган», как они себя называли.

Началась сперва расовая, а затем и антисемитская истерия, которая в основном выразилась в бойкоте евреев (появились массовые призывы покупать товары у американцев), а также их изгнаниях.
Мэр Атланты публично приказал главе полиции: «Немедленно найдите убийцу, или будете уволены!». Бросив множество нераскрытых дел, детективы принялись за убийство Мэри. Они так спешили скорее найти виновного, что упустили массу деталей и улик.

Вместе с полицией встрепенулась и пресса. Жизнь в Атланте была медлительная и непримечательная, и газеты томились от скуки, печатая едва ли не высосанные из пальца новости. Убийство тринадцатилетней милой девочки, да ещё и не то негром, не то евреем стало для журналистов настоящим подарком — и не только городских, но и тех, что выходили по всей стране.

«Когда полиция арестовала еврея, янки-еврея, пробудилась врождённая нелюбовь к евреям и чувство удовлетворения — вот она, достойная жертва, чтобы заплатить за преступление, — вспоминал Лютер Оттербейн Брикер, пастор церкви, в которую ходила Мэри. — С этого дня [29 апреля] газеты были полны самых ужасных историй и заявлений, доказывавших вину Лео. М. Франка. Полиция бралась за проституток и бандитов, на которых у них что-нибудь было. И, читая все эти россказни день за днём, ты переставал сомневаться в виновности Франка. Весь город обезумел. Мы все обезумели».

«Полиция задержала душителя» — оповещала совсем новая газета The Georgian, когда арестовали Франка, несмотря на то, что судебное разбирательство ещё не началось. Эту газету недолюбливали все остальные издания Атланты, особенно ведущие, Atlanta Constitution и Atlanta Journal. Но The Georgian и не думали останавливаться. На первую полосу одного из своих выпусков они поместили фото тела Мэри в морге и заголовок, предлагающий $1,500 за информацию, которая приведёт к убийце. Эмоциональную речь дед убитой девочки, по словам газеты, произносил, стоя под проливным дождём, хотя погода в тот день стояла сухая. «Дождя не было, но он мог пойти» — рассудил репортёр.

Спецвыпуски The Georgian выходили едва ли не каждый час. Газета публиковала любую шокирующую деталь, и читатели буквально влюбились в издание. В день, когда суд над Франком завершился, было продано свыше 130000 экземпляров — больше, чем за весь 1912 год.

Некоторые издания нанимали детективов из известных фирм — таких, например, как Пинкертон. Atlanta Constitution использовала убийство, чтобы преподать урок всем девушкам — заголовок статьи гласил: «Каждая женщина и девушка должна увидеть тело жертвы и оценить риск». Эта же газета 1 мая в тексте, озаглавленном как «Франк пытался флиртовать с убитой девочкой, говорит её друг», передавала рассказ 15-летнего газетчика Джорджа Эппса (по словам миссис Фэган, её дочери газетчик совершенно не нравился). Он поведал, что Мэри просила проводить её до дома, чтобы защитить от приставаний Франка. «Фабрику использовали для тайных свиданий?» — подхватывали журналисты Atlanta Journal.

Матери перестали пускать своих дочерей на фабрики и заводы, мужчины грозились убить еврея, которого считали «северным капиталистом», покусившимся на «южную женственность». Пока одни горожане продолжали присылать в редакции письма, обвиняющие Ньюта Ли, другие распространяли слухи о том, что Франк приставал едва ли не ко всем девушкам города, с некоторыми даже переспал, а кто-то упорно настаивал на гомосексуальности суперинтенданта. Пользовался популярностью слух о том, что Франк был пьяницей, убил прежнюю жену в Бруклине и имел несколько внебрачных детей. Это продолжалось на протяжении всего расследования и судебного разбирательства.


Из всей этой истерии выделялся Том Уотсон (1856–1922, фото). Адвокат по образованию, он был также политиком, писателем, историком и журналистом. Сторонник аграрных традиций Юга, он с юношества был закоренелым конфедератом, но при этом в конце XIX века активно боролся за права негров и против их линчевания, благодаря чему получил большую поддержку во время переизбрания в Конгресс в 1892 году. Правда, в 1904 году Уотсон резко изменил свои взгляды и даже одобрил идею лишения негров права голоса. Став ярым расовым и религиозным фанатиком, Уотсон на страницах собственного журнала продвигал антикапиталистические настроения, боролся против католической церкви, а в 1913 году ополчился на евреев. Арест Лео Франка тоже был ему на руку.

«Вы можете понять, что Франк — похотливый извращенец, виновный в преступлении <…>, изучив [его] фото: посмотрите на эти глаза навыкате, на чувственные губы, а также на животную челюсть» — писал Уотсон на страницах своего журнала The Jeffersonian.

Именно он стоял во главе всех тех, кто громил на страницах газет и журналов евреев Атланты, призывавших не горячиться с выводами, и юристов и журналистов с севера, вставших на защиту Франка. В поддержке Лео горожане видели попытку евреев с помощью денег и влияния не дать справедливости свершиться.
«Неужели богатые евреи хотят породить здесь такую же неприязнь к себе, как и в других странах? — вопрошал Уотсон. — [Штаты] открыто приветствовали еврейских иммигрантов и дали им убежище <…>, [но] если они продолжат совершать злодеяния над людьми, которые хотят наказать Лео Франка за его ужасное преступление, они поднимут бурю, которую не смогут контролировать».
Расследование, часть вторая, 30 апреля–21 июля
30 апреля прошло первое коронерское расследование, на котором несколько свидетельниц рассказали, что Лео Франк домогался некоторых работниц. Сам Лео это категорически отрицал, а его жена назвала и вовсе нелепостью. Жена одного из механиков сказала, что, когда в субботу она пришла на фабрику навестить мужа, то увидела «странного негра», заходящего в лифт примерно в 13 часов. Полиция выяснила, что Франк отказался передать деньги Мэри через её подругу Хелен Фергюсон.

В результате этого слушания постановили, что Мэри Фэган не покидала фабрику после получения денег. Поэтому 1 мая Артура Маллинакса и Джона Ганта отпустили, внезапно найдя для них алиби, но примерно в 14 часов арестовали ещё одного работника фабрики — двадцатисемилетнего уборщика Джима Конли. Дневной сторож Холлуэй заметил Конли в подвале смывающим нечто красное со своей рубашки (позже Джим утверждал, что это была ржавчина).

Конли за восемь лет был арестован семь раз за пьянство и мелкое хулиганство, а также за стрельбу в свою сожительницу и кражу денег у работников фабрики. Он вполне подходил под типаж т.н. «нового негра» — неотёсанного, дикого монстра, который запросто мог убить маленькую девочку. До того, как Конли оказался на скамье свидетелей, где обвинил своего нанимателя, ни один человек в Атланте не поверил бы ему даже под присягой.

Общеамериканские газеты молниеносно начали описывать Конли в самых жутких красках, обойдя в демонизации негров даже Джорджию, в которой линчевание чернокожих было тогда обычным делом. Преступление выглядело типичным для «невежественного негра-пьяницы, — писали в Washington Post. — Ни один разумный белый не совершит такого».

В своём первоначальном заявлении (полиции оно понадобилось только через 15 дней после ареста; кроме того, о самом аресте сообщили только 18 мая) Конли утверждал, что 26 апреля на фабрике его вообще не было — он посетил несколько салунов, купил виски и пришёл домой в 2:30 ночи. Больше он никуда не уходил. Когда его попросили написать пару фраз, Джим сказал, что он не умеет писать. В то время это было обычным делом, однако Конли два года проучился в одной из лучших школ для негров в Атланте, так что он мог и читать, и писать. После, пока шёл суд, его не раз видели читающим газеты.

Atlanta Constitution смогла добиться интервью с Ньютом Ли и Лео Франком 2 мая. Оба настаивали на своей невиновности, Франк к тому же был уверен, что от него скоро отстанут.
Однако в это же время в дело вступил ещё один участник процесса — Хью Мэнсон Дорси, прокурор (1871–1948). Прежде Дорси не везло так же, как и местной полиции — он не раскрыл два предыдущих убийства, и его шансы на успешное переизбрание были ничтожно малы, пока дело Лео Франка не попало в его руки. Он устроил так, чтобы все новые детали убийства передавали напрямую ему, а не полиции — так защита не могла догадаться, какие доказательства в руках прокурора. Более того, своих помощников Дорси нацелил не на поиск любых улик, а именно на поиск доказательств виновности еврея.

5 мая Лемми Квинн, начальник цеха, в котором работала Мэри, рассказал, что в субботу он видел Лео Франка совершенно нормальным. Он хорошо знал своего босса и был уверен в его невиновности, но детективы посчитали, что его подкупили. В то же время несколько свидетелей оповестили о том, что они видели девочку, похожую на Мэри, в полдень субботы как будто бы в наркотическом опьянении. Было решено эксгумировать тело и изучить её желудок на наличие наркотиков. В тот же день Франк три с половиной часа подробно рассказывал о своих действиях в злополучную субботу.

— Примерно в 12:05 или 12:10 эта девочка пришла и забрала свою зарплату, — повторил он. — Я не видел и не слышал, чтобы с ней был кто-то ещё. Я не слышал, как она говорила с кем-нибудь, кто был снаружи. Я был в своём кабинете, работал над заказами, когда она пришла. Не помню, что именно она говорила. Когда она сказала, что пришла за деньгами, я поднял голову и передал её конверт. Зная, что работники придут за зарплатой, я держал конверты рядом, чтобы не отнимать ни моё, ни их время.

Когда девочка ушла, Лео, больше о ней не думая, вернулся к работе. Он также сказал, что лицо Мэри было ему знакомо, но имени её он не знал. Какого цвета платье было на ней, он не запомнил, но, кажется, оно было светлым. Спустя пять или десять минут после её ухода, рассказал Франк, зашёл Лемми Квинн, они немного пообщались, и Квинн ушёл. Это было примерно в 12:25. Это подтвердила одна из работниц, бывшая в то время в здании фабрики.
Затем Лео рассказал про ранний визит Ньюта Ли, про то, как он сказал сторожу вернуться позже и как в 18 часов пришёл Джон Гант. В 18:25 Франк пришёл домой, через некоторое время позвонил Ньюту и в 23 часа лёг спать.
Наконец, допрос закончился. Лео выглядел спокойным и сказал журналисту, что совершенно не устал. После него вызвали родителей Люсиль. Они подтвердили, что их зять был и на семейном обеде, и на ужине, и что он лёг спать в 23 часа. Никакой нервозности они в нём не заметили, всё было как обычно.
Кроме Лео и его родственников, было опрошено ещё несколько десятков свидетелей. Нелли Вуд, два года проработавшая на фабрике, рассказала о фамильярном поведении начальника и его приставаниях. Другая работница, Донеган, заверила, что Франк подмигивал и улыбался девушкам, «но не более того».
Лео ведут из тюрьмы Фултон на коронерское расследование
Детективы оповестили горожан о том, что кто-то даёт ложные показания, пытаясь замедлить ход расследования. Кроме того, пошёл слух о двух самозванцах, которые выдали себя за работников Пинкертона и поговорили с Джорджем Эппсом и матерью Мэри. Вообще, самые разные слухи появлялись ежедневно — то видели какую-то девочку, которая якобы была с Мэри в день убийства, то телефонистка слышала подозрительный разговор двух мужчин. Люди жаждали всё новых и новых деталей, но полиция в основном твердила, что в скором времени последуют новые аресты.

К 7 мая коронер Пол Донехи и ещё шесть присяжных (среди которых было четыре еврея) допросили 160 свидетелей и единогласно постановили привлечь к ответственности Лео М. Франка за убийство Мэри Фэган. На следующий день было приказано выдвинуть обвинения как Ньюту Ли, так и Франку.

Когда заместитель шерифа пришёл оповестить сторожа и суперинтенданта о том, что их заключение продолжается, Франк читал газету в коридоре.
— Ну, большего я пока и не ожидал, — отозвался Лео.

Ньют Ли волновался намного больше своего босса. Он хотел скорее выйти из тюрьмы, но для него же было безопаснее находиться в тюрьме — сейчас основная масса горожан всё равно считала его убийцей и грозила расправиться с ним.

В это время от работниц фабрики продолжали приходить жалобы на неподобающее поведение суперинтенданта, а одна женщина добавила, что услышала крики из подвала, когда она проходила мимо примерно в 16:30. В Atlanta Constitution 10 мая появилось сообщение от бывшего полицейского Роберта Хауса — по его словам, он однажды увидел Франка с какой-то девушкой в лесу. Франк умолял Хауса никому об этом не рассказывать. Позже выяснилось, что эта история — выдумка.

Через два дня в той же газете появилось интервью с матерью Лео. «Мой сын абсолютно невиновен, но ужасно, что на него пала даже тень подозрения. Я уверена в его невиновности и уверена также, что его оправдают». Тогда же Люсиль Франк навестила мужа — впервые с момента его заключения.
Многие считали, что она так долго не приходила к Лео потому, что тайно считала его виновным (тут же появился слух, что супруги незадолго до убийства собирались разводиться). На самом же деле, когда Люсиль узнала об аресте мужа, она поспешила в полицию, но её остановил раввин Маркс. Он заверил её, что муж вернётся к вечеру, а когда этого не случилось, миссис Франк всё равно пришла в участок. Полиция долго запрещала ей видеться с Лео, однако в конце концов она добилась разрешения и навещала Франка каждый день.

14 мая в кошельке убитой обнаружили карточку с надписью: «Меня Мэри Фэган. Я живу на улице Линдси, 146». Хью Дорси посчитал, что Мэри либо раньше угрожали насилием, либо она предчувствовала свою гибель.

В поисках обрывков верёвки прошлись по всей фабрике. Благодаря тому же Дорси выяснилось, что верёвка была замотана вокруг шеи девочки очень замысловатым узлом — действовал знаток.
Только 20 мая у Ли и Франка взяли отпечатки пальцев, равно как и с тела убитой, однако результаты остались неизвестны — судя по всему, о них вообще никто и нигде не говорил публично. Дорси решил сконцентрироваться на Франке, внимание к Ньюту Ли значительно ослабло.

23 мая Джим Конли внезапно признался, что это он автор записок. Это выяснилось, когда один из клерков сказал полиции, что Джим писал, и не раз. Негра заставили что-нибудь написать, и полицейские «оказались поражены сходством почерка». После этого Конли попросил позвать детектива Блэка.

— Босс, я должен рассказать вам правду, — начал он. — Я написал те записки, но сделал это потому, что меня попросил мистер Франк. Он сказал, что хочет отправить их матери в Бруклин, и она даст мне работу.
— Давай, — приободрился детектив, — рассказывай мне всё без утайки.
— В общем, примерно в пятницу, часов в пятнадцать, мистер Франк подходит ко мне и говорит...
— Погоди, Джим, ты имеешь в виду субботу?
— Нет, сэр, пятницу.

Негр продолжил. Франк попросил его зайти в кабинет и написать несколько слов в блокноте. Когда Джим дописал, Лео дал ему $2.50, вложенные в пачку сигарет, и поинтересовался, знает ли Конли ночного сторожа и бывает ли этот сторож в подвале.
— Нет, сэр, — ответил Джим, — не знаю. Я его там никогда не видел. Но вы можете спросить кочегара, он должен знать.
Франк рассмеялся и добавил, что негр может позже получить ещё немного денег.
— У меня есть богатые знакомые в Бруклине. Почему меня должны повесить? — смеясь, поинтересовался Лео.

Несмотря на наличие других версий, полиция ухватилась за эту, и она стала основной. Однако оставались ещё вопросы, в частности, куда делись деньги Мэри, за которыми она приходила. К тому же, все считали, что убийство было непреднамеренным, а из рассказа Конли выходило, что Франк всё спланировал как минимум за день.

24 мая большое жюри всего за десять минут решило выдвинуть обвинение против Лео Франка. На следующий день гробовщик, который забальзамировал тело Мэри, пришёл к выводу, что имеются свидетельства сексуального насилия, однако ему возразил окружной врач. По его словам, чтобы выдвинуть обвинение в изнасиловании, имеющихся доказательств было недостаточно.

Через три дня Конли вновь изменил свои показания:
— В субботу, 26 апреля, когда я пришёл на карандашную фабрику вместе с мистером Франком, он сказал мне подождать внизу, а когда он свистнул мне, я поднялся, и он спросил, не хочу ли я быстро заработать денег. Я сказал, что хочу, и он сказал, что привёл девочку в кабинет, но она упала и ударилась обо что-то головой. Он попросил меня передвинуть её, а я закричал и сказал, что она мертва. Он сказал мне поднять её и отнести в лифт, я ответил, что просто так её не поднять. Он приказал поискать кусок ткани. Я нашёл большой кусок материи, вернулся и завернул девочку, а потом на правом плече понёс её к раздевалке. Она была очень тяжёлой и соскользнула с моего плеча, так что я позвал мистера Франка помочь мне. Мистер Франк подошёл и сказал: “Подними её, чёртов дурак” — и взял её за ноги.

После того, как они отнесли тело, Франк, по словам Конли, выскочил из лифта ещё до того, как он окончательно доехал до второго этажа. В кабинете они закурили, и потом Лео предложил негру написать всё те же фразы. Пока Джим писал, Лео взволнованно ходил из угла в угол и, глядя в потолок, спрашивал: «Почему меня должны повесить? У меня богатые знакомые в Бруклине». Конли спросил, что будет с ним, и Франк ответил:
— Ни о чём не переживай, просто приходи на работу утром в понедельник, как будто ничего не знаешь, и держи рот закрытым. Если тебя поймают, я тебя вытащу. Можешь вернуться вечером и доделать это [т.е. сжечь тело в печи в подвале].

Франк дал негру $200, но потом забрал их, пообещав отдать в понедельник, если ничего не случится. Конли не вернулся — он напился и пошёл домой отсыпаться. Позже он прибавил, что в следующий раз видел Франка уже утром вторника (29 апреля). Он снова пригрозил негру молчать и добавил:
— Если бы ты пришёл в субботу и сделал, что я сказал, не было бы никаких проблем.

— Я рассказал это потому, что думал, что мистера Франка освободят, и он мне поможет, но, кажется, его не освободят, так что я решил всё рассказать, — признался Конли полицейским.

Это третье показание встретили ещё лучше, чем прежнее, и напечатали в газете. Полиция в сопровождении нескольких репортёров привела Конли на место преступления, и он показал, как всё случилось. Боясь, как бы он не сказал чего-нибудь лишнего, Джима держали взаперти. Всё это время Хью Дорси и Уильям Смит (адвокат, занимавшийся делами негров, а также друг Дорси) наставляли его, как вести себя во время интервью и суда.

Журналисты, однако, тогда посчитали, что именно Конли был истинным убийцей. «...он пытается спасти свою чёрную шкуру, обвиняя суперинтенданта фабрики» — писала одна из газет, и многие горожане (в особенности, разумеется, друзья Франка) приняли эту сторону. Начали с недовольством интересоваться, почему Дорси не выдвигает обвинения негру, на что тот ответил:
— Мы держим Конли в тюрьме, и он всё равно не сбежит. Ни одного залога не будет достаточно, чтобы выпустить его. Франк уже обвинён, и я уверен, что это он убийца. Если я не прав, двенадцать присяжных оправдают его, и вот тогда мы поговорим о том, чтобы обвинить Конли.

Всё ещё продолжалось коронерское расследование — шла уже вторая сессия, расспрашивали новых свидетелей. Тогда же первый раз заговорила Монтин Стовер, ещё одна подруга Мэри Фэган. Она тоже приходила за своей зарплатой 26 апреля, но не нашла Франка.
Конли показывает, как отнёс тело в подвал
— Было 12:05, — заявила Монтин. — Я была уверена, что мистер Франк будет в своём кабинете, и зашла туда. Его не было. Я подумала, что он может быть где-то на фабрике, и решила подождать. Я посмотрела вниз, где стояли машины, но никого не увидела. Пока стрелка часов не показала 12:10, я не уходила. Потом я спустилась. В здании было тихо, я не услышала ни звука и никого не увидела.

Сразу после этого пинкертоновец Гарри Скотт и детектив Джон Блэк пришли в тюрьму к Франку.
— Вы выходили из кабинета между 12 и 12:50 в субботу? — спросил Скотт.
— Нет, — последовал ответ.
— Подумайте хорошенько.
— Я абсолютно точно уверен, что не покидал кабинет после того, как ушла мисс Холл, моя стенографистка, до тех пор, пока не поднялся на четвёртый этаж сказать жене Артура Уайта, что я собираюсь закрыть здание.

На данный момент это было единственное несоответствие в рассказе Франка, и полиция живо ухватилась за рассказ Монтин. Хотя этому можно найти весьма простое объяснение, которое нашло своих сторонников ещё во время суда: кабинет Лео был двойным — приёмная и непосредственно кабинет, где и сидел Франк. В то время он открыл сейф весьма внушительных размеров, и этот сейф вполне мог закрыть обзор и Монтин, и самому Лео.

3 июня внезапно заговорила Минола МакНайт, служанка Франков. До того Дорси окольными путями выяснил, что муж Минолы рассказывал о странном поведении Лео 26 апреля. Прокурор приказал привести служанку к нему, но она отказалась подтверждать рассказ мужа. В итоге полицейские решили задержать негритянку, и, наконец, она сдалась.

Если верить её рассказу, Франк действительно приходил домой во время обеда, но ничего не съел и ушёл минут через десять. Во вторник Лео поделился с Минолой своими переживаниями: «Дело плохо, Минола, я могу сесть в тюрьму из-за этой девочки, но ничего не знаю об убийстве». Также служанка слышала, как Люсиль рассказала своей матери о том, что вечером субботы Лео признался её в каких-то неприятностях и пытался убить себя из пистолета. Ночью он, явно пьяный, не давал жене уснуть и заставил её перелечь на коврик у кровати.

— Когда я пошла к адвокату, — добавила Минола, — мне сказали хорошенько подумать о том, что говорить. Мне платят $3.50 в неделю, но на прошлой неделе я получила $4, а на этой — $6.50. Один раз миссис Зелиг дала мне $5, но это была не зарплата, а что именно, мне так и не сказали.

Когда о заявлении служанки стало известно, Люсиль Франк объявила, что, должно быть, Минола рассказала об это в «камере пыток», потому что МакНайт заперли в тюрьме на несколько дней, хотя она и отбивалась (что было правдой). «Когда это закончится? — продолжала Люсиль. — Сейчас моя семья, я и мой муж невинно страдаем, но кто будет следующим? Подозреваю, далее арестуют тех, кто не сможет нанять адвоката. <…> Мой муж обедал дома и вечер, и ночь субботы провёл со мной. Ничего необычного, что могло бы вызвать хоть малейшее подозрение, он не делал. Я знаю, что он невиновен. Против него нет никаких улик, кроме тех, что были добыты при помощи угроз. Разумеется, такие улики можно использовать против любого человека в мире. <…> Кто-то распространил слухи о том, что мы с моим мужем были несчастны в браке, но все наши друзья скажут вам, что это не так. <…> Будучи женщиной, я не понимаю всех тонкостей расследования, но я знаю Лео Франка, как и его друзья. И мы знаем, что он совершенно неспособен совершить преступление, в котором его пытаются обвинить».

Защита тем временем пыталась найти доказательства того, что Мэри Фэган убил Джим Конли — той же версии придерживалось большинство работников фабрики. 10 мая два пинкертоновца, МакУорт и Уайтфилд, обыскали фабрику и нашли там, где сидел уборщик, часть конверта, принадлежащего Мэри. Помимо этого, они обнаружили дубинку со следами чего-то, похожего на кровь, и несколько обрывков верёвки, которой была задушена девочка.

Об этом не объявляли несколько недель — в том числе и полиции. Глава детективов Лэнфорд, узнав о найденных уликах, отверг их. Он заявил, что его люди изучили фабрику сверху донизу в первые дни после убийства и ни дубинку, ни конверт, ни новые обрывки верёвки не обнаружили.

Тогда адвокаты Франка рассказали о страховом агенте и школьном учителе Минси, которому Конли в субботу признался в том, что он убил девочку.
— Ты Джек Потрошитель? — подшутил Минси.
— Нет, — мрачно отозвался Джим. — Я убил белую девочку, и тебе лучше держаться подальше, а то я и тебя убью.
Тем не менее, в суде Минси так и не появился.

21 июня к защите присоединился видный в Атланте адвокат Рубен Арнольд. Он изучил дело и был уверен в невиновности Франка. Не обвиняя Джима Конли в убийстве, он всё-таки не выразил сомнения касательно показаний негра и прибавил: «Ни один белый человек не совершил бы этого».
Несколькими днями позже, 28 июня, губернатором Джорджии был объявлен юрист и сенатор Джон Маршал Слэйтон (1866–1955) — фигура, которой ещё предстояло сыграть свою роль в деле Франка. Слэйтон уже был губернатором штата в 1911-1912 годах, несколько улучшил финансовую обстановку в округе и пользовался популярностью в народе. Кроме того, его жена Салли Грант, актриса и наследница поместья стоимостью два миллиона долларов, была местной знаменитостью.

На некоторое время наступило затишье, но уже 18 июля поползли слухи о том, что пинкертоновцы теперь подозревают в убийстве Конли. Им, однако, было отказано в разговоре с негром. Хью Дорси высказался категорически против такого обвинения, за что получил публичное осуждение со стороны адвокатов Франка. Суд присяжных тоже отклонил рассмотрение обвинений, выдвинутых Конли — по крайней мере, до тех пор, пока не завершится дело Франка.

21 июля Дорси обстоятельно поговорил с Ньютом Ли и Джимом Конли — наконец-то была назначена дата слушания дела. На следующий день были отобраны 144 человека для выбора в присяжные. 37 из них отказались из-за того, что у них уже сформировалось своё мнение, трое были старше шестидесяти, 14 человек высказались против смертной казни, а 54 кандидата нашли другие отговорки. В итоге было выбрано 12 белых мужчин: Си.Дж. Бэссхарт (журналист), А.Х. Хэнсли (главный продавец «Багги Ко), Дж.Ф. Хигсон (строительный подрядчик), У.Н. Джффрис (агент по недвижимости), М. Джоэннинг (клерк), У.Ф. Медкалф (почтальон), Дж.Т. Озбарн (оптик), Фредерик В.Л. Смит (кассир), Д. Таунсенд (кассир), Ф.Е. Уиндберн (агент по претензиям на железной дороге), А.Л. Уизби (кассир), М.С. Вудвард (кассир). Всем им, разумеется, запрещалось читать газеты и разговаривать с теми, кто был связан с делом.

Историк Леонард Диннерштейн утверждал, что один из будущих присяжных, оказавшихся в кандидатах, сказал:
— Рад, что обвинили проклятого жида. Надо его линчевать, и, если я попаду в присяжные, я точно повешу этого жида.


@темы: многобуквие, меня опять занесло в историю

URL
   

All The Wasted Time

главная