Mari Kilkenni
Я ставлю перед собой великие цели. Согласитесь, красиво смотрятся. Пусть стоят


Суд над Франком, первая неделя: 28 июля–3 августа
28 июля стояла 32-градусная жара, в здании суда работало несколько вентиляторов, окна и двери были распахнуты, но зал был полон — все 250 мест оказались заняты (при этом из всех посетителей обычными зрителями оказалось всего несколько людей — в основном места предназначались для журналистов, родственников Мэри и друзей Франка). Здание суда охраняли двадцать офицеров, а снаружи ещё за несколько часов до начала слушания толпилось огромное количество людей. На втором этаже своей очереди ждало более сотни свидетелей со стороны обвинения; среди них были десятки работниц фабрики, начальники цехов и полицейские.

Франка привезли в здание суда примерно в семь часов, и начало заседания он ждал вместе с матерью и женой. Он явно был рад тому, что дело сдвинулось с мёртвой точки, и сказал, что ожидает оправдательного приговора (что было вполне понятно — его защищали лучшие адвокаты Юга; гонорар Россера, по слухам, составлял $15000). Во время суда миссис Франк и Люсиль сидели рядом с ним.

Несмотря на частое упоминание криков вроде «Повесить еврея!», все, находившиеся на суде, говорили, что в зале сохранялся порядок, который с самого начала установил судья Роан.
Заседание открыл помощник прокурора Хупер. Он зачитал обвинение — Мэри Фэган умерла в результате изнасилования ответчиком, Лео Франком. Утверждалось, что Франк также вольничал с другими девочками с фабрики и безуспешно ухаживал за Мэри. После этого сначала обвинение, а затем защита огласили списки своих свидетелей, и объявили присяжных.

Всё это заняло несколько часов, и в 13:30 судья решил сделать перерыв. Франк пообедал в вестибюле компании родных и друзей и бодро заявил, что рад окончанию формальностей. Присяжные поели в ближайшем ресторане и вернулись к 15 часам.

Дорси, Роан и Россер

Первой вызвали миссис Колман, мать Мэри. Одетая в траур, она долгое время сдерживалась и негромко, медленно отвечала на вопросы. Согласно её рассказу, утром девочка помогала ей по дому, затем перекусила [вскрытие показало, что Мэри убили примерно через час после того, как она поела] и в 11:50 отправилась на фабрику.
— Ей бы исполнилось 14 лет первого июня, — продолжила Фанни. — Она была ладно сложена, очень милая и развитая для своих лет. На ней было лавандовое платье, отделанное кружевом, и синяя шляпка. У Мэри были ямочки на щеках.

Всё шло более-менее хорошо, пока сержант Доббс не описал, как выглядело тело девочки, и не попросил миссис Колман опознать платье. Она разрыдалась, но в конце концов взяла себя в руки и продолжила отвечать.

Следующим был Джордж Эппс. Он рассказал, что утром 26 апреля ехал в трамвае вместе с Фэган, и они договорились встретиться в 13 часов, чтобы купить мороженое и пойти смотреть парад. Так как Мэри не пришла, Эппс решил отправиться на бейсбольный матч. Наконец, вызвали последнего на тот день свидетеля — Ньюта Ли. Он два часа рассказывал ту же историю, что уже слышали в полиции, о том, как нашёл тело, как нервничал Франк в присутствии Джона Ганта и как позже звонил и спрашивал, всё ли в порядке на фабрике.

Сторож продолжил свой рассказ на следующий день, и вскоре его отпустили. После него вышел сержант Доббс, ответивший на ночной звонок с фабрики. Он рассказал, как нашёл тело перевёрнутым лицом вниз (Ли утверждал, что девочка, наоборот, лежала лицом вверх), с верёвкой, впившейся в шею и окровавленным затылком. Он также нашёл две записки, обувь Мэри и след, доказывавший, что труп тащили по полу.

Первый день суда. Дорси допрашивает Ньюта Ли
Место сержанта занял детектив Старнз. Он рассказал, как позвонил Франку, а потом поехал к нему домой, где нашёл в возбуждённом, нервозном состоянии. Детектив также подтвердил, что рассказ Ньюта Ли был правдой, а потом поведал о странной фразе, которую произнёс Франк, когда он вместе с полицейскими прибыл на фабрику. Заходя в кабинет, он бросил управляющему Дарли: «Видите, на мне другой костюм». После этого последовала стычка между Дорси и Россером, который пытался поставить под сомнение показания Старнза.

В среду, 30 июля, защита прошлась по детективу Джону Блэку, у которого было несколько улик против Франка. Он заметно растерялся, то и дело противоречил сам себе, а под конец и вовсе признался, что не уверен, какие показания давал прежде. Далее другой полицейский, Бутс Роджерс, заявил, что Франк сильно нервничал, когда к нему приехали детективы, постоянно потирал руки, бродил по комнате и говорил отрывисто. Роджерс закончил тем, что Франк не видел тела в морге, но это тут же опроверг сам обвиняемый (и это была правда — позже Франк действительно пришёл в морг и осмотрел верёвку, впившуюся в шею девочки).

Следующим Дорси вызвал машиниста Р.П. Барретта, который обнаружил рядом с раздевалкой на втором этаже кровь и верёвку, похожую на ту, которой задушили Мэри, и волосы на ручке токарного станка (повторюсь, они были тёмными, в то время как волосы убитой были светлыми; кроме того, найденные волосы в ходе расследования куда-то исчезли). Барретт рассказал, что кровь была размазана по полу, будто её пытались смыть. Рядом, прибавил он, лежала метла, которой, видимо, и пытались избавиться от крови. Позже машинист нашёл обрывок конверта Мэри.

Для обвинения это было одним из главных показаний. На нём построили целую теорию: Франк заманил жертву в машинное отделение, когда она пришла за деньгами, и убил её, когда она отказалась ему подчиняться. Через несколько дней свидетельства Барретта дополнил Конли. Он подтвердил, что положил тело на то место, где была найдена кровь, когда нёс девочку в подвал. Хотя защита попыталась показать, что Барретт был чересчур озабочен поиском любых улик, присяжные поверили машинисту.

Следующим появился Джон Гант и засвидетельствовал, что он пришёл к заметно взволнованному начальнику 26 апреля, чтобы забрать оставленные ботинки. Грейс Хикс, работница с фабрики, вспомнила, как её вызвали для опознания тела. Она также добавила, что проработала на фабрике пять лет, но разговаривала с Франком всего лишь трижды. Её замечание о том, что в машинном отделении девушки часто расчёсывали волосы, оказалось на руку защите.

31 июля главным свидетелем был пинкертоновец Гарри Скотт. Франк, нанявший его в понедельник, не показался ему нервным — беспокойным он стал только после ареста. Это, естественно, возмутило Дорси, который заявил, что ему Скотт рассказал совсем другое. Следом вскинулись Россер и Арнольд, когда Скотт рассказал, как они просили направлять найденные улики сначала защите, а уж потом полиции (что, впрочем, делал и прокурор).

В тот день также свидетельствовала Монтин Стовер, рассказавшая ту же историю про пустующий кабинет Франка в 12:05-12:10, и Мэл Стэнфорд, который в пятницу подметал пол в машинном отделении и никакой крови там не видел. Про кровь говорил и городской бактериолог доктор Клод Смит. Он подтвердил, что следы на полу имели частицы крови, но на перекрёстном допросе защита смогла добиться заявления о том, что эти частицы могли быть там несколько месяцев, если не лет.

Бальзамировщик Уильям Геслинг указал, что, когда тело перевезли из подвала фабрики, девочка была мертва от двенадцати до пятнадцати часов — уже началось трупное окоченение.
Следующий свидетель, дневной сторож Холлуэй, снова испортил теорию обвинения. Он утверждал, что в день убийства лифт не был закрыт, Дорси же считал, что, позвав Конли помочь с телом, Франк вернулся в кабинет за ключом от лифта. Холлуэй, как он заявил, ушёл с работы около полудня, перед этим отправив в лифте доски для Артура Уайта и Дэнхема, которые были на четвёртом этаже. Он запустил лифт на четвёртый этаж и ушёл.

1 августа первой выступала миссис Уайт. 26 апреля она навещала мужа, но сперва зашла в кабинет Франка, а уж потом поднялась к мужу на четвёртый этаж. Когда она вошла, суперинтендант искал что-то в сейфе и, казалось, удивился её появлению. Он стоял спиной, когда она вошла, и вздрогнул, увидев её, но затем сказал, что это прекрасно, что она пришла навестить мужа. В 12:50, когда миссис Уайт уже была наверху с мужем и Дэнхемом, на четвёртый этаж поднялся и Франк, чтобы оповестить о том, что он закрывает фабрику, и ей лучше уйти, что она и сделала. Женщина не заметила ничего необычного в поведении Франка. Уходя с фабрики, она также увидела какого-то негра, притаившегося в коридоре на первом этаже, но не была уверена, что это был именно Конли.

Согласно показаниям доктора Роя Харриса, осматривавшего тело, Мэри Фэган умерла между 12 и 13 часами, а рана на голове стала следствием удара кулака, а не какого-либо предмета, и уж точно рана не могла быть оставлена дубинкой, обнаруженной ранее. Когда защита начала задавать доктору свои вопросы, он внезапно упал в обморок, так что пришлось вызывать следующего свидетеля.

Управляющий Дарли подтвердил, что, да, Франк нервничал 26 апреля, но в этом не было ничего необычного. К тому же, Дарли видел, как его начальник разговаривал с Гантом, и в этом, вероятно, и скрывалась причина беспокойства. В воскресенье Франк тоже заметно волновался, но управляющему он объяснил это тем, что его «прямиком из постели попросили приехать на фабрику, не дав выпить привычную чашку кофе».

На следующий день ещё один врач, осматривавший тело, окружной доктор Хёрт, сказал, что имеются свидетельства «оскорбления», как он выразился, но их недостаточно, чтобы подтвердить факт изнасилования. Затем Хелен Фергюсон рассказала, как приходила в пятницу вечером забрать зарплату Мэри, но Франк отказался выдавать ей деньги.

После полудня вызвали Артура МакНайта, мужа Минолы. В ту субботу он был на кухне Франков, когда туда внезапно вошёл Лео и принялся несколько минут рассматривать себя в зеркало. Позже показания Артура опровергла его жена, которая к тому же отказалась повторять свою сенсационную историю о пьяном Франке вечером 26 апреля, сказав, что подписалась под заявлением с этой историей только для того, чтобы выйти из тюрьмы. Несмотря на это, газеты продолжили печатать спецвыпуски с рассказом МакНайт, сгущая краски.

Опрошенные после трое полицейских не рассказали ничего нового, кроме того, что они не нашли ту кровь, верёвку и дубинку, что позже обнаружил детектив МакУорт.
День закончился небольшим скандалом. В какой-то момент защита увидела, что судья Роан положил на свой стол газету с большим заголовком «Обвинение добавляет звенья в цепь». Адвокаты заявили, что на присяжных пытаются повлиять таким образом, и попросили о приостановке дела. Однако после разговора с прокурором и судьёй решили продолжить слушание. Судья Роан приказал присяжным игнорировать газеты на время суда.
На этом завершилась первая неделя слушания дела Лео Франка. В воскресенье, третьего августа, объявили перерыв.
Суд над Франком, вторая неделя: 4–10 августа
Всю эту неделю Франк удивлял зрителей «выражением спокойной уверенности». Скрестив руки, он сидел между матерью и женой и смотрел либо в самый центр присяжных, либо на свидетеля или одного из адвокатов. Говорил он мало и, видимо, анализировал каждое показание и вникал во все возникающие юридические вопросы.

«Он был одет в синий костюм и носил очки, которые периодически протирал платком, — писали в книге “Дело Франка”. — Он выглядел почти что мальчиком, но в его осанке чувствовалась твёрдость и решимость».

Каждое утро Лео просыпался в семь часов, принимал ванну и в сопровождении шерифа Мэнгума ехал в здание суда. Ехал без наручников и какой-либо охраны, так как считался самым послушным заключённым. Его свободу никак не ограничивали и на заседаниях. После очередного слушания к нему часто приходили друзья, среди которых было множество видных лиц в городе, и все они были уверены в его невиновности. Самым преданным другом оказался раввин Дэвид Маркс. Несмотря на то, что ему надо было ехать в Европу, все три месяца он ежедневно навещал Франка и был на всех слушаниях его дела.

Вторая неделя ознаменовалась поворотным моментом в слушаниях. Именно четвёртого августа обвинение вызвало Джима Конли. В тот день у здания суда собралась ещё большая толпа, чем обычно. Конли, обыкновенно грязный и в потрёпанной одежде, появился в новом костюме, выбритый и подстриженный.

— Ты знаешь Лео Франка? — начал Дорси.
— Да, знаю. Вот он, — бодро отозвался Джим и указал на обвиняемого.
— Ты говорил о чём-нибудь с мистером Франком в пятницу, 25 апреля?
— Да, сэр. Примерно в 15 часов мистер Франк поднялся на четвёртый этаж, где я работал, и сказал, что хочет, чтобы в субботу я пришёл на фабрику в 8:30.
— Бывал ли ты на фабрике по субботам до того?
— Да, сэр, несколько раз...
— Что ты делал по субботам?
— Я должен был сторожить, пока он наверху разговаривал с юными дамами... Я сидел на первом этаже и следил за дверью.
— Как часто ты это делал?
— Несколько раз.
— Франк был один по субботам?
— Нет, иногда к нему приходили две девушки и мистер Далтон. Одна девушка ему, другая — мистеру Франку.

Конли так подробно рассказывал о прошлых субботах, явно давая понять, каким извращенцем был его начальник, что судья Роан был вынужден попросить женщин и детей покинуть здание суда.

Согласно показаниям Конли, утром 26 апреля Лео попросил Джима постоять на стрёме, пока сам он «болтает» с Мэри Фэган (сам негр называл её Мэри Перкинс). Он слышал, как девочка заходила в кабинет Франка, потом кто-то пошёл в сторону машинного отделения, и раздался крик. Услышав свист, негр зашёл в кабинет. Франк, с верёвкой в руках, был настолько взвинчен, что ему пришлось опереться на Джима.

— Она зашла в мой кабинет, я хотел побыть с ней, но она отказалась, и я ударил её, — передавал слова босса Конли. — Думаю, я ударил её слишком сильно, и она упала и ударилась головой обо что-то. Я не знаю, что с ней.

Джим пошёл посмотреть и понял, что девочка мертва. По его словам, девочка лежала на полу с верёвкой на шее и куском платья на голове — видимо, Франк пытался остановить кровь. Он заметил, что часы тогда показывали без четырёх минут час. Франк надиктовал Конли текст записок и дал $200.
— Я был готов сделать что угодно для мистера Франка, потому что он был белым и моим начальником, — заверил негр.

Когда он дописал, Франк приказал спуститься с телом в подвал и сжечь его в печи. Конли согласился, но понял, что одному ему спускаться страшно, а Лео с ним не пойдёт.
— Так что я сказал: «Мистер Франк, вы белый человек и вы сделали это, и я не буду туда спускаться в одиночку». Он опять посмотрел на меня вроде как с испугом и произнёс: «Дай-ка мне деньги». Он взял деньги, положил их в карман и сказал: «Вот так ты будешь слушаться? Держи рот на замке, и всё будет в порядке». Затем он повернулся на стуле, посмотрел на деньги, а потом на потолок и, скрестив руки, спросил: «Почему меня должны повесить? У меня есть влиятельные знакомые в Бруклине».

Негр рассказал, что потом он обернул тело в какую-то ткань, но уронил его рядом с раздевалкой. С помощью Франка он перенёс тело к лифту, и они вдвоём спустились в подвал, где и оставили девочку. После этого они вернулись в кабинет Франка.

В какой-то момент Лео, по рассказу Конли, услышал, как Коринтия Холл и Эмма Кларк идут к кабинету, и спрятал негра в шкафу. Джим пробыл там минут восемь, когда, наконец, девушки ушли.

И Коринтия, и Эмма говорили, что в 11:45 они звонили мистеру Фриману из кабинета Франка — одна из подруг оставила наверху пальто. Конли знал из газет, что в тот день девушки были на фабрике, потому, видимо, решил вставить их в свой рассказ. Однако что именно они делали и во сколько, указано не было, поэтому в показаниях Джима они появились намного позже. По словам негра, он слышал, как девушки сказали: «Доброе утро, мистер Франк», а всё остальное, разумеется, они говорили намного тише.

Защита три дня вела перекрёстный допрос и смогла вытрясти из Конли признание в том, что он был частым гостем в тюрьме, за прошедшие недели несколько раз лгал полиции и к тому же соврал на суде («Я соврал миллион раз, думаю» — бодро заявил негр). Затем он и вовсе начал повторять, что не помнит то одного, то другого. В кое-каких деталях адвокатам удалось запутать негра, но в целом, он цепко придерживался основных моментов.

— Это умный негр. Самый умный из тех, с кем я имел дело, — признался позже адвокат Россер. — Но он величайший лжец на Земле.
—Для негра естественно врать, пока он наконец не доберётся до правды, — считал Дорси. — Чем чаще негр меняет свои показания, тем надёжнее они становятся.

Когда Конли спросили, почему он решил всё же сказать правду (то есть, окончательное заявление в суде), он ответил:
— Я больше не мог этого выдержать. Я не мог спать, и это меня сильно беспокоило. Я просто решил, что пришло время признаться, и я признался. Я... рассказал правду, и теперь чувствую себя чистым негром.

Многие отказались верить, что «невежественный негр» мог состряпать такую сложную историю, да ещё и помнить все детали, кто бы его ни заставил всё это сказать. Следовательно, рассудили горожане, Конли был ничуть не глупее белого человека, и его история была правдой.
«Мы считали его глупым, — писал позже адвокат Джима, — хотя на самом деле он был очень хитрым».

Хотя адвокаты Франка и добились признания Конли о том, что он врал, им также пришлось подробнее расспросить его про прошлые визиты девушек в кабинет Лео, в частности, про самый первый визит в июле 1912 года. Тогда, по словам негра, пришла «женщина, работающая на четвёртом этаже», Дэйзи Хопкинс и мистер Далтон, плотник, «однажды работавший на фабрике». Сначала они пришли к Лео, а затем спустились в подвал. Именно тогда Франк впервые попросил Конли посторожить, посулив ему деньги.

Поэтому 5 августа защита потребовала, чтобы показания Конли (особенно часть про прошлые визиты девушек, так как это не относилось к преступлению) были изъяты из протокола дела и вообще не рассматривались как улики. Однако адвокатам было в этом отказано, так как сразу после показаний негра они не подали ходатайство, а начали перекрёстный допрос.

В этот момент Франк опустил голову, и мать обняла его за шею, похлопала по плечу и что-то прошептала на ухо. Он слабо улыбнулся и огляделся.
Пока Дорси пререкался с защитой, то и дело мимоходом обвиняя Франка, Люсиль покинула зал и вышла в вестибюль. Вернувшись через несколько минут, она молча села рядом с мужем, но всё ещё не могла сдержать слёз.

— Мы судим человека только за одно преступление, — попытался примирить обе стороны адвокат Арнольд. — Я сочувствую родителям этой девочки так же, как и все остальные. Этого несчастного, — он указал на Конли, — за два месяца натаскали и вышколили, и мне жаль всех тех, кто ему верит.

В итоге защита всё же добилась своего — судья Роан исключил из протокола всё, что рассказал Конли, кроме того, что касалось непосредственно убийства.

До начала августа в Атланте были популярны три противоположных мнениях: кто-то всё ещё настаивал на виновности Ньюта Ли, кто-то вцепился в Джима Конли, кто-то подозревал Лео Франка. По сути, пока что суперинтендант был даже в выигрыше на фоне двух негров — хотя ещё с конца апреля поднялась волна антисемитизма, всё-таки горожане сильнее ополчились на чернокожих. При этом первую неделю Дорси, например, вообще не заострял внимания присяжных на том, что Франк был евреем — в отличие от защиты, которая не упускала случая назвать Конли грязным негром и заметить, что еврей не способен на подобное преступление. «Когда Мэри получила свои деньги, — говорил Рубен Арнольд, — чёрный паук ждал её внизу, большое, похотливое животное...». После того, как Люсиль написала открытое письмо, в котором клялась в невиновности Лео, Россер тоже опубликовал послание с нападками на Конли, которого он назвал «самым обыкновенным, глупым и жестоким» негром. Он также утверждал, что Конли напал на Мэри, чтобы ограбить её — иначе почему исчезла столь малая сумма, которая вряд ли могла заинтересовать суперинтенданта?

Именно после пятого августа расцвела пышным цветом кампания, возглавляемая Томом Уотсоном — Франк стал извращенцем и содомитом, объявили, что у него есть отдельная комната в борделе. Правда, когда кто-то назначил награду в $5000 за историю с доказательствами, которая бы подтвердила, что еврей был извращенцем, желающих почему-то не нашлось.

И именно тогда Франк и его адвокаты поняли, что они вполне могут проиграть дело, потому что, как бы это ни звучало нелепо для Юга (тут ещё некоторые конфедераты и бывшие рабовладельцы живы, а негров линчуют едва ли не каждый месяц), присяжные поверили словам Конли, пьянчуги негра. Это вообще был первый раз, когда слова чернокожего оказались решающими в суде над белым человеком.

Франку было далеко до идеала «южной мужественности». Вот как его описывал автор книги «Десять реальных загадочных убийств — так и не раскрытых!»: «Лео был невысоким (5 футов 6 дюймов), тщедушным молодым человеком. Он носил очки, тёмные глаза были яркими и тревожными; руки узкие и тонкие; его вес, вероятно, никогда не превышал 120 фунтов». С того самого момента, как Франку выдвинули обвинение в убийстве, люди начали видеть в его лице что-то подозрительное — опять же, с подачи Уотсона. Кроме того, характер Лео тоже вызывал подозрения (если бы не странное поведение 26 и 27 апреля, он бы, возможно, никогда не оказался в тюрьме). Один из деловых партнёров Франка сказал как-то раз, что у него был «нервный характер, который сперва скорее отталкивал, нежели привлекал». Чопорный, педантичный, нервозный и интеллигентный, он отличался от типичного жителя Атланты 1913 года. Южанин по происхождению, он был типичным янки по характеру, «коварным евреем», богачом и к тому же владельцем фабрики, на которой трудились несчастные горожане и получали гроши, словно рабы. Его видели «потомком саквояжников» [презрительное прозвище, которое южане дали приезжим янки], а наказать хотели уже не только за смерть Мэри, но и за страдания бедняков Атланты. Так что горожане решили встать на сторону Джима Конли, который теперь представлялся несчастным, которого Франк вынудил помогать.

6 августа защита вновь попыталась пробить брешь в показаниях Конли, но безрезультатно. Всего за эти дни негра допрашивали около 16 часов. Кроме того, судья Роан внезапно объявил, что отменяет своё вчерашнее решение, и рассказы Конли о предыдущих «извращениях» в кабинете Франка могут быть учтены присяжными. Зал встретил эту новость шквалом аплодисментов, которые долго не мог утихомирить даже строгий судья.

Дорси торжествовал. Он мог продолжить свою линию обвинения и вызвал Далтона. Плотник подтвердил, что Дэйзи Хопкинс познакомила его с молодым суперинтендантом, и он не раз видел в его кабинете девушек. Часто там стояли разного рода безалкогольные напитки, но однажды было и пиво.
На следующий день опять вызвали доктора Харриса, который во время своих прошлых показаний упал в обморок. Он повторил, что Мэри была убита вскоре после того, как она поела, и что умерла она от удушения, а не от ударов по голове.

Защита в ответ вызвала доктора Лероя Чайлдса. Он заявил, что многие заключения доктора Харриса были всего лишь предположениями. Затем мистер Арнольд повторно вызвал Гарри Скотта и смог заставить его признаться, что во время расследования в мае-июне он и другие детективы нередко говорили Конли что-то вроде: «Это не сработает» или: «Это не подходит».

В пятницу, 8 августа, адвокаты Франка вызвали Дэйзи Хопкинс, и она заверила, что никогда не посещала кабинет начальника «для безнравственных целей». Опять появился Дарли, сказав, что Конли и Далтон наверняка наврали про свидания в подвале, так как он (Дарли) работает почти каждую субботу и знал бы об этом. Его показания дополнил Холлуэй — он никогда не видел Франка и Конли вместе, а в кабинете начальника задерживалась разве что только его жена. Кроме того, инженер Кауфман представил схему карандашной фабрики, показывая, что убийство могло произойти на первом этаже, но работники на втором этаже (и Лео Франк в том числе) могли этого не заметить.

В тот же день защита также вызвала водителя и кондуктора трамвая, на котором 26 апреля приехала Мэри Фэган. Они заявили, что девочка ехала одна, и Джорджа Эппса они не видели. Также адвокаты продолжили допрашивать медицинских экспертов с целью дискредитировать показания доктора Харриса. Был вызван ряд свидетелей, живших рядом с Далтоном, и все они заявили, что ни за что бы ему не поверили. Чтобы подорвать доверие присяжных к плотнику, вызвали его самого, и он признался, что несколько раз сидел в тюрьме.

Вторая неделя слушаний завершилась в субботу показаниями Герберта Шиффа, молодого помощника Франка. Он рассказал, что по субботам Лео всегда оформлял финансовые отчёты, и это занимало не менее двух-трёх часов, так что он не мог в это время убить девочку, да ещё и перетащить её в подвал. Ему показали отчёт, сделанный 26 апреля, и он подтвердил, что написан он Франком. Шифф прибавил, что тоже работал почти каждую субботу и ни разу не видел никаких женщин в кабинете своего начальника, равно как и Далтона. Заключил он тем, что в понедельник после убийства увидел взволнованного Конли, который сказал, что «отдал бы миллион долларов, чтобы быть белым».

Хэтти Холл, стенографистка и бухгалтер, в субботу утром пришла на фабрику по просьбе Франка, чтобы сделать стенографические записи. Она покинула кабинет примерно в 12:02, но вернулась после обеда. О том, что Лео во время убийства Мэри занимался рутинной работой, сказал другой бухгалтер, Джоел Хантер: кроме отчёта, который может отнять куда больше времени, чем два часа, надо заполнить всевозможные другие бухгалтерские книги, и на это уходит от получаса до нескольких часов.
Суд над Франком, третья неделя: 11–17 августа
11 августа адвокаты начали вызывать свидетелей, которые рассказывали о характере Франка — в том числе его родных и бывших однокашников и профессоров Корнелла, специально приехавших из Нью-Йорка. Все они уверяли присяжных в том, что Лео был прекрасным человеком, а в день убийства был невероятно занят, но не проявлял никакой нервозности. Тёща рассказала, что вечером 26 апреля вся семья играла в карты, что противоречило показаниям МакНайта о пьяном Франке. По свидетельствам других родственников, бывших тогда в доме Лео, он шутил, смеялся и вёл себя как обычно. Дорси предположил, что Франк пытался вести себя беззаботно и непринуждённо, и потому привлекал внимание чрезмерным весельем.

Когда Дорси спросил у Алонзо Манна, мальчика, работающего на Лео, не предлагал ли тот что-нибудь непристойное, вновь завязалась короткая стычка между прокурором и адвокатами. От многих не укрылось странное волнение мальчика, пока он отвечал на вопросы.
Вспомнив о Хелен Фергюсон, которая утверждала, что Франк отказался выдавать ей зарплату Мэри, защита вызвала Магнолию Кеннеди. Она стояла позади Хелен в очереди за деньгами и не слышала, чтобы та что-нибудь спрашивала у начальника.

Далее адвокаты предложили провести эксперимент и пронести «тело» в подвал, из-за чего разгорелся очередной спор, растянувшийся на час. Судья Роан всё же дал добро, и четверо мужчин перетащили мешок весом 110 фунтов (вес Мэри Фэган) со второго этажа в подвал. Это заняло более получаса, в то время как Конли утверждал, что всё произошло максимум за пятнадцать минут.

Когда появился Джон Эшли Джонс, чтобы дополнить характеристику Франка, Дорси начал свою атаку:
— Вы никогда не слышали, как он сажал девушек на колени?
— Нет.
— Вы когда-нибудь разговаривали с Л.Т. Корси или мисс Миртл Катор? Вы не слышали, как они говорили о том, что Франк заходил в женскую раздевалку без всякой на то причины?
— Нет.
— Вы слышали, как он пытался обнять мисс Катор?

В этот момент мать Франка повернулась к Дорси и выкрикнула:
— Ты тоже не слышал, собака!
— Миссис Франк, — тут же обратился к ней адвокат Арнольд, — если вы останетесь в зале, боюсь, вам придётся слушать эту гнусную ложь и клевету, так что, если ваше терпение иссякло, я бы посоветовал вам уединиться на некоторое время.

Миссис Франк встала и в сопровождении нескольких друзей Франка и адвоката Хааса вышла из зала. Кое-кто заметил, что во время этого допроса сам Лео покраснел.
Дорси невозмутимо продолжил задавать вопросы в том же духе, получая в ответ неизменное «Нет», а затем внезапно замолчал и сел на своё место.

Мать Франка так и не вернулась в зал, но после окончания заседания, как всегда, поцеловала сына. На следующий день, 14 августа, она снова сидела рядом с ним и ничего не говорила, хотя Дорси потребовал, чтобы и она, и Люсиль покинули зал. Судья отказал ему в этой просьбе.

В тот же день расспросили Рэйчел Карсон, работницу фабрики. Она разговаривала с Конли в понедельник после убийства, и он рассказал ей, что в субботу так напился, что не помнит, что натворил, но Лео Франк точно не виноват в этом. Рэйчел ответила, что в день убийства кто-то видел негра за ящиками на втором этаже, и, услышав это, Конли выронил метлу.

Продолжая подтверждать алиби Франка, Хелен Каррен рассказала, что видела его рядом с аптекой на пересечении улиц Алабама и Уайтхолл примерно в 13:10. Миссис Леви встретила суперинтенданта рядом с его домом в 13:20 — он выходил из автомобиля. В 14 часов миссис Майкл, тётка Люсиль, живущая в паре кварталов от Франков, и её сын видели Лео возвращающимся на работу.

И защитой, и обвинением было опрошено несколько десятков работниц. Те, кого вызывал Дорси, рассказывали о приставаниях Франка (многие из них позже признались, что лгали), а все девушки, вызванные защитой, заверили, что суперинтендант всегда вёл себя прилично. Одна из девочек, с которой Конли якобы видел своего начальника, в то время на самом деле работала. А другая женщина настолько возмутилась, когда её спросили, домогался ли её Франк, что даже заявила, что готова умереть за своего начальника.

Правда, другая работница, Ирен Джексон, всё же признала, что пару раз Лео действительно бывал в женской раздевалке, полной девушек. Защита настаивала, что их подопечный заходил туда, потому что работницы флиртовали через окно, и он хотел прекратить это.

16 августа мать Франка вызвали, чтобы опознать письмо, отправленное им в Нью-Йорк дяде 26 апреля.
«Атланта, Джорджия, 26 апреля 1913
Дорогой дядя,
надеюсь, это письмо застало тебя и дорогую тётушку, когда вы благополучно прибыли в Нью-Йорк. Надеюсь также, что с родственниками в Бруклине всё хорошо, и жду письма о том, как там дела. Мы с Люсиль в порядке.
Ничего особенного с тех пор, как ты уехал, не произошло. Опера захватила Атланту, но сегодня она заканчивается. Я слышал, теперь она вернётся сюда не скоро.
Сегодня у нас парад, и редеющие с каждым годом ряды ветеранов, невзирая на прохладную погоду, отдают честь своим павшим товарищам.
Высылаю также отчёт о прошлой неделе. С поставками по-прежнему всё в порядке, хотя результат не совсем тот, который бы хотелось увидеть. На фабрике ничего не поменялось.
Следующее письмо от меня ты уже получишь на корабле. Затем напишу на адрес во Франкфурте, который ты мне дал.
Люблю вас обоих, и Люсиль присоединятся ко мне.
Любящий племянник,
Лео Франк»


Дорси, разумеется, не мог не допросить мать Франка. «Есть ли у вас богатые родственники в Бруклине? Во сколько оценивается ваше имущество? На что вы живёте?» — сыпал он вопросами. Получив ответы, Дорси поинтересовался, какой бизнес у мужа миссис Франк.

— Сейчас у него нет бизнеса, — ответила та. Рудольф Франк раньше был продавцом, но теперь почти не мог двигаться.
— Ах вот как, — протянул Дорси. — Значит, он капиталист?

Назвав не только Франка-старшего, но и его сына богатым капиталистом, прокурор делал его олицетворением всех толстосумов (с Севера, конечно же), что добились успеха на Юге после войны. Лео стал символом всего зла индустриализации — безработицы, нищеты, плохих условий труда, несправедливого обращения с женщинами и детьми.

Третья неделя оказалась изматывающей для обеих сторон. Были опрошены около двухсот свидетелей, каждого из которых подвергали перекрёстному допросу. За это время Лютер Россер, один из лучших юристов юга, похудел на 25 фунтов, Дорси стал бледным и нервным, на Арнольде и Хупере (помощнике Дорси) тоже явно сказывались следы усталости. Кроме того, адвокаты защиты получали со всего штата письма с угрозами. Рубен Арнольд ходил с тремя телохранителями, Лютер Россер — с двумя. Сам Франк умудрился простудиться, и теперь ему надо было срочно привести в порядок горло — ему предстояло произнести речь в свою защиту.
Суд над Франком, окончание: 18–25 августа
Как и 4 августа, 18 числа собралась особенно большая толпа, регулируемая дополнительным отрядом полиции. Ещё в субботу было объявлено, что в понедельник Лео Франк сам заговорит с присяжными, и народ жаждал это увидеть.

На протяжении всех трёх недель Франк, вероятно, был самым невозмутимым человеком, напрямую связанным с делом. Ни выражение его лица, ни поведение особо не менялись. «Он вытерпел бесконечное судебное разбирательство и жару с хладнокровием и терпением, унаследованным от расы людей, кого преследуют целую вечность» — писали в книге «Дело Франка».

Его мать, в целом, тоже сохраняла спокойствие, кроме случая на прошлой неделе. Люсиль же временами всхлипывала, то и дело гладила руки мужа и, если показания свидетелей было особенно тяжело слушать, клала голову ему на плечо и плакала.

Франк, несколько побледнев, начал свою речь в 14:05 и закончил её через четыре часа, с тремя краткими перерывами. Сначала он рассказал о себе — где родился, учился, как ездил в Германию и Атланту и так далее.

— Я женился в Атланте, на девушке из Атланты, — продолжил он, взглянув на прокурора. — Моя семейная жизнь была исключительно счастливой, это были счастливейшие дни моей жизни.
Люсиль улыбнулась мужу, но он заговорил о своих обязанностях на фабрике: он отвечал «за техническую и механическую сторону, наблюдал за процессом и следил, чтобы качество продукции соответствовало стандартам, установленным конкурентами».

Затем он перешёл к рассказу о том, что делал в пятницу 25 апреля — день, который был посвящён исключительно заработной плате работников: необходимые расчёты, визит в Национальный банк Атланты, чтобы обналичить чеки, нумерация около 200 конвертов и их заполнение.
Перейдя к злополучной субботе, Франк максимально подробно описал свои действия в то утро. Потом взял пачку счетов, которыми он занимался утром 26 апреля, и подошёл к присяжным, объясняя значимость документов.

— Из всех расчётов, которые проделаны в офисе карандашной фабрики, те, что я держу сейчас, самые важные, — заверил он. — Очень важно, чтобы цены были правильными, чтобы сумма отгруженного товара совпадала с суммой в накладной, и чтобы сроки были верны. Я не знаю ничего другого, что сильнее бы раздражало клиента, чем неправильные счета.

Франк внезапно углубился в тонкости учёта, начав сыпать непонятными терминами и именами — видимо, так он пытался убедить присяжных в том, что отвлекаться ему было просто некогда. Все эти малопонятные объяснения заняли около часа, но, наконец, упомянув двух девушек, которые забыли пальто на четвёртом этаже, Лео подобрался к самому главному.

— Насколько я помню, прошло минут пять-десять после того, как мисс Холл покинула мой кабинет, когда вошла эта девочка, которую, как я позже узнал, звали Мэри Фэган, и попросила выдать конверт с зарплатой. Я спросил её номер, она назвала его; сверившись с номером, я дал ей конверт. Она дошла до двери, ведущей из моего кабинета в приёмную, остановилась и спросила, доставили ли металл, на что я ответил отрицательно. Она вышла, я слышал звук удаляющихся шагов. Через несколько минут мне показалось, что я услышал женский голос, не знаю, с какой стороны. Эта девочка, очевидно, работала в металлическом цехе, и была уволена из-за того, что поставка металла задерживалась — отсюда её вопрос. Я видел эту девочку на фабрике, но не знал её имени.

Далее последовал рассказ о том, как заходил Лемми Квинн, потом Франк позвонил домой, узнал, когда будет обед; как он пообедал и вернулся на работу, кого встретил, как сказал Ньюту Ли, что передумал и решил не идти на бейсбол, поэтому сторож мог вернуться позже. Лео снова обратился к документам. Он даже показал присяжным 140 видов карандашей и не без хвастовства заметил, что всегда держал руку на пульсе фабрики.

— В воскресенье, 27 апреля, я проснулся ещё до 7 часов из-за телефонного звонка. Я встал, надел халат и спустился ответить. Мужской голос (потом я понял, что это детектив Старнз) спросил: «Это мистер Франк, суперинтендант Национальной карандашной фабрики?». Я ответил: «Да, сэр». «Вы должны немедленно приехали на фабрику» — продолжил он. Я спросил: «Какие-то проблемы? Пожар?». «Нет, трагедия, — сказал он. — Скорее приезжайте на фабрику. Я пришлю за вами автомобиль». Я ответил: «Хорошо», повесил трубку и поднялся наверх, чтобы одеться.

Всё так же подробно рассказывая, как за ним приехали полицейские, как быстро они доехали до морга, Франк объяснил своё странное поведение:
— Джентльмены, я нервничал. Я был раздражён. Представьте, что вас вытаскивают из постели рано утром на холод, не дав позавтракать; затем вы приезжаете в тёмное помещение, внезапно вспыхивает ослепляющий свет, и вы видите такое. Если бы эту маленькую девочку на заре женственности, убитую так жестоко, увидел камень, он бы тоже не выдержал. Стоит ли удивляться, что я нервничал?

Он рассказал о пребывании в тюрьме, полицейских и разговоре с Ньютом Ли и прошёлся по распространившимся слухам, в том числе и о том, почему Люсиль не навестила его сразу же:
— Когда меня арестовали, моя жена была рядом. Но я не хотел, чтобы она видела меня в тюрьме. Я ждал дня, когда меня освободят, и я смог бы вернуться к ней. Господа, её пришлось удерживать — она хотела, чтобы её заперли вместе со мной. <…> После того, как детективам не удалось выбить признание из Ньюта Ли, они исказили мои слова. Я решил тогда, что, раз они избрали такую линию поведения, я умываю руки. <…> С Конли я не говорил не потому, что не хотел, а потому, что не желал, чтобы мои слова переврали. Я знал, что любое моё слово исказят и используют против меня. <…> Иногда я получал сообщения о том, что девушки флиртуют с мужчинами через окна в раздевалке. Некоторые из них часто слонялись там без дела, хотя должны были работать, так что я иногда заходил туда, чтобы проверить, не уклоняются ли они от своих обязанностей. После семи часов девушкам не положено находиться в раздевалке, и я никогда не был там в то время, когда они переодевались.

Наконец, Лео завершил свою речь, тронув, по сообщениям прессы, почти всех, кто услышал его финальное заявление:
— Джентльмены, я ничего не знаю о смерти маленькой Мэри Фэган. Я никак не участвовал в её убийстве и не знаю, что с ней случилось после того, как она забрала деньги и покинула мой кабине. Я не видел Конли ни на фабрике, ни где бы то ни было ещё в тот день, 26 апреля 1913... Заявление негра Конли — сплошная ложь от начала до конца. Его рассказ о том, как он пришёл и помог мне перенести тело, или что я что-то делал с ней — чудовищная ложь. История про то, что женщины приходили ко мне с аморальными намерениями — ложь, как и то, что он видел меня в непотребных позах с женщинами — ложь настолько отвратительная, что у меня нет слов, чтобы ответить на это. У меня нет никаких богатых родственников в Бруклине. Мой отец — инвалид [он жил в Нью-Йорке и не мог приехать в Атланту]. Средства моих родителей весьма ограничены, ни у одного моего родственника нет огромного состояния, кроме мистера М. Франка, который живёт в Атланте. Никто не платил моим адвокатам — это сделал я сам. Какой-то журналист назвал меня самым тихим человеком в тюрьме. Я молчал, так как это мне посоветовали адвокаты. Они попросили дождаться подходящего момента, чтобы всё рассказать. Момент настал. И, господа, я рассказал вам правду — одну только правду, — закончил Франк, и в зале на несколько минут воцарилась тишина.

Затем послышался всхлип Люсиль и лаконичное: «Спускайтесь» Рубена Арнольда. Один из окружных чиновников, как писали в The Georgian, утирал глаза, присяжный Джоэннинг несколько раз приглушённо всхлипнул, а Лютер Россер, пробираясь к двери вместе с Арнольдом, сказал:
— Этот парень говорил лучше, чем мы.

Когда Франк успокоил жену, плачущую на его плече, шериф отвёз его обратно в тюрьму. Казалось бы, помилование было у Лео в кармане, но на следующий день вновь заговорил Дорси. Первым делом он взялся за Дэйзи Хопкинс и вызвал несколько свидетелей, которые усомнились в её честности. Затем очередные работницы (их было около двадцати) рассказали, как не раз видели Франка общающимся с Мэри Фэган. Все они считали, что их начальник имеет плохую репутацию, но никаких конкретных примеров привести не смогли. Вдобавок прокурор вновь упомянул заявление Минолы МакНайт, хотя сама она призналась, что это было ложью.

В четверг, когда Дорси опорочил Франка как мог, и с показаниями свидетелей было покончено, слово взял его помощник, Фрэнк Хупер, и привёл аргументы в доказательство вины подсудимого.
— Этот человек, — начал он, указывая на Лео, — не должен быть осуждён только потому, что мы ищем жертву. Мы не жаждем крови. Мы просто хотим найти и покарать убийцу маленькой Мэри Фэган.

Хупер акцентировал внимание на финальных показаниях девушек с фабрики и заметил, что защита их почти не опрашивала. Последовало сравнение с Джекилом и Хайдом — в семье и кругу друзей Франк изображал образцового семьянина, а на фабрике давал волю своей животной сущности. Защита же настаивала, что настоящим убийцей был Джим Конли, состряпавший историю, чтобы «спасти свою шею».
— Я не считаю, что у Франка были мысли об убийстве Мэри Фэган, когда он пошёл за ней в машинное отделение, — продолжал Хупер. — Но у него были похотливые мысли касательно этой девочки. Он убил её, когда Монтин Стовер зашла в его кабинет.

Его речь была самой краткой. Рубен Арнольд говорил пять часов и почти до основания разрушил теорию обвинения. Примерно столько же говорил Лютер Россер. Оба адвоката настаивали на том, что настоящим убийцей был Джим Конли, который придумал свою историю, только чтобы «спасти шкуру». Самую длинную речь не только в этом деле, но вообще на суде в Юге, произнёс Хью Дорси. Он говорил три дня, в сумме около 12 часов, и его заявление моментально опубликовали отдельной брошюрой.

— Когда Беккер пожелал предать смерти своего злейшего врага, он выбрал человека из расы Франка, — начал Дорси, подтверждая заявление Арнольда о том, что Лео избрали убийцей потому, что он был евреем. — Как и Эйб Хаммель, юрист, которого посадили в тюрьму в Нью-Йорке; Шварц, который зарезал девушку в Нью-Йорке и покончил с собой; я бы мог упомянуть многих других, показывающих, что все подчиняются одному закону, как мы с вами, как чёрные. Они взмывают к возвышенному, но тонут в пучине деградации.

Дорси прошёлся по каждой детали, упомянутой за прошлые недели, и обвинил адвокатов Франка в клевете. Затем он повернулся к обвиняемому и его друзьям и сказал:
— Мне не нужно ваше хорошее обо мне мнение. Я его не прошу и не ищу. Но если бы вы отнеслись ко мне благосклонно, я бы усомнился в собственной честности. <…> Нас обвинили в предрассудках и лжесвидетельстве. Разве мы, служители закона, решили бы повесить этого человека из-за расовых и религиозных предрассудков, пройдя мимо Джима Конли, негра? Предрассудки! Мы арестовали и отпустили Ганта и Ли, но стоило нам обвинить Франка — и заговорили о предрассудках.

Назвав Франка «похотливым убийцей и выродком», Дорси сравнил его с Дюрантом, Оскаром Уайлдом и «другими извращенцами», а также с Иудой.
— Хорошая репутация не стоит и цента, господа, когда имеются доказательства. Преступления совершают не только бедняки. Невежды вроде Конли совершают небольшие проступки, но на огромное преступление идут люди большого ума — ума, который может привести к славе и чести, но может затащить и в самую бездну — как в случае с этим человеком.

Дорси полностью дискредитировал Франка и выставил Мэри символом утраченной невинности и добродетели; он признал, что Конли — тоже далеко не лучший человек, однако его видели на фабрике в день убийства, и он не мог врать. Наконец, в понедельник, 25 августа, он завершил свою речь:
— Ваша честь, я выполнил свой долг. Мне не о чём жалеть. Теперь вы можете передать дело присяжным — присяжным, которые пообещали быть непредвзятыми, присяжным, которые выслушали честного Лео М. Франка. Здесь возможен лишь один вердикт: «Мы, присяжные, считаем, что подсудимый виновен». Виновен! Виновен!

В этот момент в ближайшей церкви зазвонил колокол, и Дорси под его звуки повторял одно слово — «виновен». Это, разумеется, сильно подействовало на всех присутствующих. Прокурору аплодировали ещё сильнее, чем в предыдущие дни.
Присяжные удалились выносить вердикт, а судья Роан приказал полиции приготовиться на случай, если Франка оправдают и начнутся беспорядки. Его могли линчевать в любом случае, так что самого обвиняемого и его семьи в тот день в зале не было.

— Как думаете, каков будет вердикт? — поинтересовался судья у адвокатов.
— Виновен, конечно, — ответил Россер.

Наконец, спустя два часа присяжные вернулись и начали по очереди оглашать приговор. Толпа разразилась радостным ликованием — настолько громким, что всех последующих присяжных просто не было слышно. Неопытного в уголовных делах Дорси, которого адвокаты защиты постоянно снисходительно называли «сынок», подхватила толпа и вынесла на руках на улицу. Встал общественный транспорт, Атланту заполонили радостные горожане.
Стенографические записи слушаний состояли из 1080060 слов, а дело было признано самым дорогим в истории Джорджии.
В ожидании приговора, 26 августа 1913–20 июня 1915
На следующий день судья Роан постановил повесить Лео Франка 10 октября 1913 года, и адвокаты решили начать новое дело. На защиту осуждённого встало множество, сенаторов, политиков, юристов и даже журналистов — не только Севера, но и Юга; в Штатах проводились митинги в поддержку Франка, была создана петиция о возобновлении дела, которую подписали почти все христианские служители Джорджиии вообще многие видные американцы. Однако горожане считали, что всех их подкупили. Журналист из The Kansas City Star, А.Б. МакДональд (в январе 1915 года он написал огромную статью, доказывавшую невиновность Франка), рассказывал, как один из репортёров Атланты, освещавший дело с самого начала, заявил МакДональду, что Франк не причастен к убийству. МакДональд повторил это чиновнику, помогавшему обвинить Лео, и тот прошептал:
— Его [журналиста] подкупили еврейскими деньгами.

МакДональд настаивал, что так думает и другой журналист из городской газеты.
— Его тоже подкупили еврейскими деньгами. Они повсюду.
Словом, всех, кто считал Франка невиновным, обязательно подкупали еврейскими деньгами — и МакДональда в том числе.

Ходатайство о пересмотре дела (оно содержало 103 процессуальные ошибки) судья Роан отклонил, заявив, что, хоть и не может быть уверен в виновности Франка, присяжные признали его убийцей, и его долг выполнен. Газета The Atlanta на следующий день отреагировала на его слова: «Если судья Роан, главный судья, сомневается и смело об этом говорит, не стоит ли нам добавить это убийство к длинному списку нераскрытых преступлений в нашем штате?».
Впрочем, в результате подачи ходатайства повешение Франка отложили до 17 апреля 1914 года, когда Лео исполнялось 30 лет. О сомнениях Роана стали говорить ещё громче.

«Тонкости закона заключаются в том, чтобы факты и человеческие права были растоптаны ногой суда? — публиковала одна из газет слова Лео. — Если это так (а я не могу в это поверить), тогда цивилизованный XX век — всего лишь миф, а божественная искра в сердце человека — не более чем сказка. Получается, нас отбросило на сотни лет назад, во времена, когда арена и опущенный палец были последним словом закона. Это просто невозможно».

17 февраля Верховный суд Джорджии подтвердил обвинение против Франка, хотя два судьи выразили несогласие. Когда судья Бен Хилл спросил, хочет ли Лео что-нибудь сказать, он посмотрел на судью и произнёс речь, впечатлившую очень многих. Сенатор Борах, например, сказал, что она его глубоко тронула и почти заставила немедленно отправиться в Атланту на помощь Франку.

— Я надеюсь, ваша честь поймёт, что я не обращаюсь ни к кому лично, скорее, к закону Джорджии, нежели к джентльменам, сидящим на скамье присяжных. В присутствии вашей чести и верховного судьи я заявляю, что невиновен в убийстве маленькой Мэри Фэган и понятия не имею, как оно произошло. Закон, как мы знаем, ваша честь, это всего лишь обозначение правового опыта человека. Он относителен. Он пытается приблизиться к справедливости, но, будучи созданием человека, он несовершенен. Во имя закона было совершено множество тяжких ошибок — ошибок колоссальных и непоправимых. Я заявляю вашей чести, что штат Джорджия вот-вот совершит одну из таких ошибок. Закон говорит, что, если один человек умер по вине другого, преступник должен поплатиться собственной жизнью. Это может быть просто. Но закон не говорит, что, если одного убили, поплатиться должен тот, кто оказался под рукой. Это не справедливость, это разрешённое убийство. Ваша честь, вы собираетесь произнести слова, которые приблизят меня к бездне, разделяющей наше земное существование от высшей, бесконечной жизни. Я могу скоро предстать перед высшим судьёй, который почти ничего не знает о человеческом разуме. Перед этим судьёй я предстану невинным и получу то, что получают безвинно страдающие на этой земле. Ваша честь, в ходе суда надо мной говорили поразительные и возмутительные вещи. На улицах ходят мерзкие слухи и сплетни, порочащие меня и мою жизнь. Эти россказни — абсолютная ложь, нанёсшая мне огромный вред, так как они настроили людей, а затем и присяжных против меня. Незаметно, словно вор в ночи, вирус этих убийственных намёков проник в головы этих двенадцати человек. Ваша честь, перед вами и господом, я искренне прошу, чтобы господь в своей милости простил тех, кто ошибся насчёт меня. Если штат и закон пожелают, чтобы моя жизнь стала платой за смерть бедного ребёнка, которого безжалостно убил другой, то мне остаётся лишь умереть с тем мужеством, на какое способно моё достоинство. Но я неповинен в этом преступлении, и будущее докажет это. Теперь я готов к приговору вашей чести.

МакДональд через несколько дней посетил тюрьму, в которой был заключён Франк. Позже он вспоминал: «Я видел небольшую группу людей, собравшихся перед его камерой. Молодая жена, счастье которой оборвалось так быстро, жизнь оказалась разрушена, а сердце разбито, стояла рядом с решёткой, через которые муж пытался её тщетно успокоить. Губы её дрожали, слёзы текли по щекам. Невыразимые пафос и трагедия были в её глазах, остекленело смотревших на солнечный свет, просочившийся в зарешёченное окно за её мужем. Рядом с ней стоял раввин Маркс, добрый, терпеливый, "верный до смерти"; и его глаза тоже были полны слёз.
Не из-за "еврейских денег" протестовала нация, а из-за жалости, сочувствия и симпатии людей, долго скрывавших свои чувства, долго притесняемых и затравленных».

Адвокаты не сдавались: они собирали доказательства вины Конли, которые охотно давали свидетели — как участвовавшие в деле Франка, так и новые лица (например, сожительница негра поведала, что у её друга были извращённые сексуальные наклонности). Адвокат Джима рассказал судье Роану о том, что Конли признался ему в совершении убийства. В итоге 24 февраля Негра приговорили к году заключения за помощь в убийстве. Через 10 месяцев его выпустили за хорошее поведение.

14 марта Atlanta Journal опубликовала очередной выпуск с огромным заголовком на четыре колонки, гласящий: «Дело Франка должны рассмотреть заново». Мнения опять разделились, как и в начале расследования, но большинство, считающее Лео виновным, всё-таки смогло утихомирить меньшинство.
23 марта скончался судья Роан. Незадолго до своей смерти он оставил письмо, которое он просил зачитать в день рассмотрения дела в очередной инстанции. В письме он писал, что Франк не должен быть казнен, потому что его вина не доказана полностью.

6 апреля, за одиннадцать дней до казни Франка, адвокаты подали ходатайство об отмене приговора в другую инстанцию — в Высший суд округа Фултон. В результате повешение отложили на 22 января 2015 года. Как утверждалось в заметке New York Tribune, ходатайство было подано «местной юридической фирмой, доселе не связанной с делом», а адвокаты Франка заявили, что это было сделано без их ведома. Но, несмотря на отсрочку казни, в пересмотре дела вновь было отказано 22 апреля. Через три дня, накануне годовщины со смерти Мэри Фэган, Франк был обследован и признан вменяемым.

Примерно в это время дал знать о себе Джон Слэйтон (фото), губернатор Джорджии, пользующийся успехом в народе. После того, как судья Роан признался, что сомневается в виновности Франка, а адвокат Конли принялся настаивать на пересмотре дела и виновности негра, Слэйтон решил самостоятельно изучить дело, состоящее из более чем десяти тысяч страниц; он также посетил карандашную фабрику и говорил с ключевыми свидетелями.

Стало понятно, что, если губернатор штата усомнится в вынесенном вердикте, Франка вполне могут оправдать или по крайней мере отменить приговор. Вновь пробудился Том Уотсон, призывая народ к оружию. 27 мая он писал в The Jeffersonian: «Если губернатор осмелится частично или полностью отменить то, что было решено юридически, мы обязательно получим самый кровавый бунт в истории Юга».

6 июня защита подала ходатайство в Высший суд Джорджии, однако и там, спустя четыре месяца ожиданий, они потерпели неудачу. 14 ноября ходатайство отправилось в ещё более высшую инстанцию — Государственный окружной суд Северной Джорджии, — затем, 21 декабря, — в Вашингтон, Верховный суд Соединённых Штатов, но 22 января, в день казни, в пересмотре дела опять было отказано, а повесить Франка постановили 22 июня 1915 года. Надеясь хотя бы на смягчение приговора, адвокаты подались в Тюремную комиссию Джорджии — снова безрезультатно.

Третья часть
Четвёртая часть

@темы: многобуквие, меня опять занесло в историю